Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Глава 23. Барсук

Лежачего не бьют.

Да, не бьют, если это не Ржавый. Выдёргиваю его из щели и тащу несколько метров – подальше от Жени. Перевернув на живот, я заламываю ему руку, скручиваю еë так, чтобы он не смог пошевелиться и сверху придавливаю коленом. Другим упираюсь в позвоночник, а руками давлю на голову. Его щека мокнет в подтаявшей на осеннем солнце слякоти, но этот гад лыбится. Хотя – это скорее оскал, чем добродушная улыбка.

– Э, куда…? – слышу смех Иванова, после того, как он пинает под зад убегающего подельника Ржавого. Другой слинял почти сразу. – А как же последний танец?

– Что, бросили тебя твои дружки?

Скалюсь в конопатую морду, но тот лишь хрипит и довольно улыбается. Заряжаю ему в челюсть, стираю наглую ухмылку. Закашлявшись, он сплёвывает кровь и, двигая челюстью, водит языком по дëснам.

– Ты, кажется, мне зуб выбил, придурок… – простонав, он морщится, косится на меня.

– Я тебе башку снесу, если на ней будет хоть одна царапинка, – сильнее давлю на него коленями. – Лëх, проверь, как там Женька, а лучше выведи еë из этого дерьма.

– Чёрт, я так разошёлся, что забыл про Морошку. Ща! – он стирает запястьем с губы кровь и, проходя, останавливается возле нас. – Ну ты и гандон, Ржавый! – пнув его по ноге и сплюнув у лица, Иванов спешит к гаражам, зовёт Женю.

– А ты молодец, Барсук… не признал тебя сразу. Где твои щëчки, пузико?

Сюсюкнув, он снова сплевывает кровь, а я хватаюсь за его отросшие волосы на макушке и вжимаю голову в грязь.

– Заткнись!

– Может, один на один махнемся, раз стал таким смелым, м? Вспомним твоë жирное прошлое.

Мне с трудом хватает терпения, чтобы слушать это дерьмо, а не схватить камень и размозжить его тупую башку.

– Когда отсидишь, позвони – обязательно вспомним, – наклонившись шиплю на него. – Кидаться на девчонку втроем-впятером – это же надо быть дохрена смелым, да, Ржавый?!

Где входы в гаражи, по другую сторону, слышны мужские голоса и это, похоже, придаëт Дэну смелости, потому что он слишком нагло начинает себя вести и это раздражает сильнее.

– Так я всë равно не сяду, Барсук. Меня отмажут.

– Кто? Бабка твоя? Не смеши.

– Бабка моя – крутая, порчу если надо наведëт, – он усмехается, – только есть люди посерьёзнее, которым я очень нужен – живым и на свободе.

– Да никому ты не нужен, Дэн…. Даже своим родокам.

Он щерится на меня. Я задел за живое и, вероятно, единственное живое, что трогает его гнилое сердце.

Наконец Иванов выводит Женю, опустив руки ей на плечи. Она пронзает меня огромными испуганными глазами, на щеке небольшой порез и вокруг него запекшаяся размазанная кровь. Немного, но мне этого вида достаточно, чтобы задрать голову Ржавого и втащить ему в ухо, а потом несколько раз ткнуть мордой в грязь. Женя вскрикивает, а Иванов меня тормозит.

– Хорош, Макс, а то захлебнется!

Иванов отталкивает меня от него. Смотрю на Женю, но она отворачивается.

– Жень, это он? – окликаю её.

Схватив одной рукой Ржавого за шею, другой выкручивая руку, тяну его на себя и ставлю на колени. Она с презрением смотрит на него. Но потом смягчается и глядит на меня, кивает.

– Он.

– Вызывай полицию, – ворчу в сторону Иванова.

– Э, какая полиция? – отплëвываясь от грязи, кряхтит Ржавый. – Давай, говорю, сами разберёмся. Один на один, а?

При слове «полиция» Женя бледнеет и, помотав головой, что не надо, поднимает грязный рюкзак, отряхивает его. Иванов тоже берёт у дерева свой – там, где мы их сбросили. Достав мобильный, он закидывает рюкзак на плечо и водит пальцем по экрану.

– Не надо, Макс, полицию… – задумавшись, Женя мямлит, глядя на меня, а потом на Иванова. – Лёш, не надо.

– В смысле не надо, Жень? – привлекаю её внимание к себе, потому что она вот-вот и выхватит мобильник из рук Иванова.

К её испуганному взгляду примешалось сомнение и безысходность. Боится, наверное, расстроить родителей? Расстроить… а если б Ржавый её убил, изнасиловал, да хрен пойми, что у него было на уме – они огорчились бы меньше? С досадой улыбаюсь её слабости. Или глупости….

Неужели это всё сейчас зря?

Так нельзя.

Зло должно быть наказано, иначе оно порождает ещё большее зло. Это всё чушь: прости врага своего, возлюби его, как самого себя – чушь для рабов!

Не могу и не хочу оправдывать Ржавого.

– А хотя, вызывай, Барсук!

Конопатый берёт меня на слабо, как будто что-то заподозрил. Как будто страх в Женькиных глазах, а в моих любовь к ней – решат его судьбу лучшим образом. И заметив мужские фигуры у подъезда общаги: там дядь Витя и ещё пару соседей присматриваются в нашу сторону – Ден окончательно смелеет.

– Ну чё медлишь, Иванов? Вызывай и засекай через сколько меня отпустят.

– Я набираю или нет? – Иванов бегает взглядом от Женьки ко мне.

– Женю отведи, – прошу его, – я скоро.

– Понял. – Иванов кивает. – Капец тебе Ржавый! Злой Барсук – опасный Барсук.

Он что, ему сочувствует?

Иванов берёт Женю за руку и, словно замороженную, тянет в сторону общаги. Женя постоянно оглядывается, распахнутыми в испуге глазами смотрит на меня. Изображаю подобие улыбки, мол, всё будет хорошо и ей не о чем волноваться.

Дождавшись, когда они отойдут на достаточное расстояние, я снова сжимаю шею Ржавого и рывком поднимаю его на ноги, которые хочется ему переломать.

– Кому ты, говоришь, там нужен? Один на один? Ладно. Готовься стать инвалидом, потому что свои руки ты даже в карманы без боли не сунешь. Я для этого очень постараюсь.

– Ты слишком в себя поверил, Барсук, – он снова сплевывает уже не сильно кровавую слюну.

– Где, когда и во сколько?

– Хм… дай подумать. Затон, сегодня в девять. Там склад-ангар, будет открыто. Точно не зассышь?

– Приду. Но при любом исходе ты угомонишь Тихонову и сам в наш район больше не сунешься. Ещё раз тебя увижу, таким ласковым, как сейчас, не буду.

– Ну, это я обещать не могу….

– Тогда я это устрою.

Оттолкнув эту мразь от себя, я плетусь к рюкзаку.

– А сам-то не