21 день - Анна Гром

укреплялась связь. А вместе с нею росло притяжение. Это будоражило. Возбуждало. И плевать, что здесь не последнюю роль сыграл алкоголь, наверное, без него я даже говорить бы с Дэмианом не стала до самого конца карантина.

– Медсестра из детской больницы, – ответил он. Дэмиан чуть покраснел, но глаз не отвёл. – Мне тогда восемь было, я лежал после операции. Она вроде практиканткой была или только устроилась. Я себе катетер из вены выдирал, чтобы она пришла. Пока руки не посинели. Потом стали ставить в ноги. Угрожали, что если я ещё раз вытащу, поставят в голову.

– Ну, ты даёшь! – я захлопала в ладоши. Надо же, природа наградила его упёртостью, наверное, с самого рождения. – Отчаянный. Но это несерьёзно, тебе же было восемь! Не хитри!

Я выразительно посмотрела на каменную пастилу.

– Я не помню ничего особо серьёзного, – уклончиво ответил он. Наверное, пытался мне польстить. И у него почти получилось.

– Враньё.

Вспомнить ту же Левицки. Явно он не страдал от недостатка внимания. Но, всё же, ничего серьёзного… А что же тогда серьёзно? Неужели я? Ведь он никогда не говорил мне прямо о своих чувствах, потому что не было ни повода, ни подходящего случая. Мы ведь и сблизились-то совсем недавно. Мне не хотелось, чтобы приправленное алкоголем воображение нарисовало мне того, чего нет. Вдруг вспомнились слова Левицки. «Моё сердце давно занято…». Интересно, насколько же давно?

– Я вообще был тем ещё говнюком, меня все ненавидели, – вдруг продолжил он. – В младшей школе у меня была группа D, почти инвалидность. Шрамы на башке, воротник на шее, меня толкни, я рассыплюсь. Страшно бесило. Я хотел быть умнее всех, хоть в чём-то превзойти. И я кичился тем, что умнее всех. А потом, годам к двенадцати, когда набрал силу, дрался, провоцировал, потому что знал, мне за это ничего не будет. Никто из учителей не верил, что полудохлый мальчишка может затеять драку. Я был тогда отчаянным и злым…

Я слушала его внимательно. Пьяный азарт утих и перешёл в стадию откровенности, и нам уже не нужна была игра – правда шла сама.

– А что потом?

– Отец мне мозги вправлял. Говорил, не важно, насколько высок твой айкью, есть за ним пустое сердце, оно ничего не стоит. Мне было шестнадцать, когда он пропал, – Дэмиан замолчал, отпил виски.

Я знала об этом факте его биографии, он сам об этом говорил, но я не знала, что он тогда чувствовал, что чувствует сейчас. Для меня было ново и тревожно видеть его таким, без масок. В квартире его матери он приоткрыл мне душу, сейчас открывал ещё больше. Это было невероятно ценно для меня, ценно и волнительно, потому что я боялась снова всё испоганить. – Я остался один, и… И тогда всё, что он вкладывал в меня, как-то сразу вспомнилось…

– Как твоя мама, Дэм?

– Когда завыла сирена… она сильно испугалась. Изе пришлось увеличить дозу лекарств. Осталось примерно дней на десять. Хочется надеяться, что к этому времени мне удастся ненадолго слинять до аптеки.

Я вспомнила, каким отстранённым он был в последние дни, вспомнила, что он часто кому-то писал и звонил. Но я злилась и, вместо того, чтобы проявить участие и поддержать, эгоистично замкнулась в ответ. Сейчас всё было иначе, и мне самой хотелось говорить. Хотелось делиться, быть сопричастной. Быть нужной. Потому что Дэмиан стал мне необходим.

– Моя мать сейчас в госпитале. Она лаборант. Мы два года не разговаривали, – проронила я. Захотелось ещё выпить, но в бутылке осталось на дне.

– Почему?

– Из-за моего развода. Многие осуждали меня. Она была в их числе.

Дэмиан опустил глаза и, мне показалось, со злостью сжал челюсти.

– Что? – осторожно поинтересовалась я.

– Меня до сих пор бесит, когда я вспоминаю об этом. – Он сказал это с такой ненавистью, что я застыла от изумления. Ещё одна эмоция в копилку – я ни разу не видела его таким. Сегодня очень многое в первый раз. – Прости. Просто я знал тебя слишком долго и хорошо, чтобы осуждать.

– Видимо, не настолько, – усмехнулась я.

– Ты замечательная, Флоренс, а он должен был сесть в тюрьму, – подытожил он.

Черты его лица, ставшие на мгновение хищными, смягчились, расслабились. Он внимательно посмотрел на меня. А я впала в прострацию. Меня гипнотизировал его взгляд. Меня одолевали воспоминания, снова, чёрт их побери, одолевали, но теперь внутри меня не было чувства вины, страха или ненависти к себе за свою неполноценность, в них было сожаление. И недоумение. Где я была раньше? Почему так долго терпела? Зачем надеялась? Почему в упор не видела никого, кроме Коэна?

– Расскажи. О чём ты сейчас думаешь? – Дэмиан чуть склонил голову, пытаясь заглянуть мне в глаза. А я смотрела, как близко друг к другу наши руки, почти соприкасаются кончиками пальцев…

– Самое жуткое, что хотела вернуться к мужу когда только-только сбежала. Если бы он попросил прощения, я бы вернулась. Но он угрожал. Говорил, что если я не вернусь, он меня найдёт… И это спасло меня от фатальной ошибки.

– Я ничего не знал, только видел, как ты угасаешь. И Максвелл видел. А потом, когда узнал… – его голос стал тревожным, а лоб пересекла скорбная складочка. Я взяла его за руку. Мне хотелось прекратить эти излияния, потому что они, очевидно, причиняли ему боль. Но Дэмиан моего движения, похоже, даже не заметил. – Самое отвратительное чувство, когда ничего не можешь сделать. Когда знаешь, что что-то происходит, но не знаешь, что именно. Иен говорил, что разговаривать с Коэном опасно, повлиять не получится, а достанется тебе, а ты молчала…

– Он уже не больше, чем призрак, – примирительно улыбнулась я.

– Ты могла умереть, – он не унимался. Словно чувствовал вину за собой. А ведь он совершенно не при чём, он чудесный…

– Всё позади, я больше не хочу об этом думать! – взвилась я и поднялась с кресла. Меня качнуло. Перед глазами маячила цель – бар Иена. Мне хотелось прикончить ещё бутылку, чтобы залить этот разговор огненной водой, даже с риском того, что утром я обблюю казённый унитаз. Мне действительно не хотелось снова всё это ворошить. В этом действительно не было никакой необходимости, всё давно отболело и отвалилось, но, видимо, Дэмиану хотелось высказать то,