Сплошная непредсказуемость - Кендалл Райан

умеет быть теплым, открытым и эмоционально доступным. Тот, кто не вздрогнет, когда она к нему потянется. Тот, кто сможет дать ей все, чего она заслуживает.

Я стоял тогда на темной кухне со стаканом воды в руке и чувствовал, как внутри меня что-то надломилось.

Затем я вернулся в свою комнату и начал собирать сумку для поездки в Оклахому.

Замах. Удар. Замах. Удар.

— Знаешь, когда ты сказал, что купил дом, я представлял себе что-то чуть менее… аварийное.

Я поднимаю глаза. Фостер пробирается через заросший двор: в одной руке упаковка пива, в другой — пакет с сэндвичами. На нем джинсы и ботинки, которые выглядят совершенно новыми — вероятно, купленные специально для этой поездки.

— Я говорил тебе, что он требует ремонта.

— Ты сказал, что он требует ремонта. Но ты не упоминал, что он сложится как карточный домик от одного сильного порыва ветра. — Фостер поднимается по наполовину готовым ступеням крыльца и осматривается. — Господи, Крю. Это место — одна сплошная прививка от столбняка, которая только и ждет своего часа.

— У дома крепкий каркас.

— У него есть каркас, и на этом все. Как скелет. Мертвый скелет дома. — Он ставит пиво и сэндвичи. — Пожалуйста, скажи мне, что внутри получше.

— Внутри еще хуже.

Фостер толкает входную дверь и заглядывает внутрь. Я наблюдаю за выражением его лица, пока он осматривается: покоробившиеся половицы, половина из которых прогнила насквозь. Кухня, на которой почти не осталось шкафов. Камин в углу крошится, в оголившейся трубе виднеется птичье гнездо. На потолке, словно синяки, расплываются пятна от воды, в воздухе стоит запах плесени и гниения.

— Это что, дыра в полу?

— Прошлой зимой пробрались еноты. На следующей неделе мне привезут фанеру.

— А кухня?

— Предыдущий владелец разломал шкафы на дрова. Насколько я могу судить.

Фостер поворачивается ко мне, и на его лице читается нечто среднее между ужасом и жалостью.

— Крю. Это не дом под ремонт. Это дом под снос.

— У него крепкий каркас, — повторяю я.

— Ты продолжаешь это повторять, но я не вижу каркаса. Я вижу место преступления.

Я указываю на пиломатериалы.

— Нужно закончить крыльцо. Потом я буду менять окна.

— Сегодня?

— Сегодня только начало.

Фостер качает головой, но берет молоток. Какое-то время мы работаем в тишине — он следует моим указаниям, изредка задавая вопросы о замерах и технике. Он не совсем бесполезен в ручном труде, но явно чувствует себя комфортнее за рабочим столом или в погоне за подозреваемыми, чем выполняя физическую работу.

— Итак, — говорит он наконец. — Хочешь поговорить об этом?

— Нет.

— Отлично. Но мы все равно об этом поговорим. — Фостер криво вбивает гвоздь, чертыхается и вытаскивает его. — Прошло больше месяца, Крю. Выглядишь как дерьмо. Ты почти не спишь — не отрицай, я вижу мешки у тебя под глазами. А теперь ты забрался в такую глушь и строишь дом, как какой-то постапокалиптический отшельник.

— Я его не строю. Я его ремонтирую.

— И это единственное, что ты понял из всего, что я сейчас сказал?

Я откладываю молоток.

— А что ты хочешь, чтобы я сказал, Фостер?

— Я хочу, чтобы ты признал, что совершил ошибку. Я хочу, чтобы ты перестал наказывать себя — и ее — за то, что вовсе не обязательно должно быть кончено.

— Все кончено.

— Потому что ты так решил. — Он полностью поворачивается ко мне. — Эмми не уходила, Крю. Она не просила тебя все заканчивать. Ты сам это сделал. Ты пустил все под откос до того, как у нее появился шанс…

— До того, как у нее появился шанс сделать это самой. — Слова звучат резче, чем я планировал. — Я знаю, чем это заканчивается, Фостер. Я видел этот сценарий десятки раз. Люди сближаются, они видят, что скрывается под поверхностью, и уходят. Все уходят.

— Она не все.

— Тебе-то откуда знать.

— Я знаю, что она смотрела на тебя так, словно ты для нее весь гребаный мир. Я знаю, что она изучила твои привычки, твои заскоки и твои травмы, и она не сбежала. Она осталась.

— Из-за договора.

— Да в задницу этот договор! — Фостер вскидывает руки. — Ты думаешь, она сворачивалась калачиком на том диване вместе с тобой из-за бумажки? Ты думаешь, она обнимала тебя после кошмаров из-за какого-то пункта?

Я ничего не отвечаю. Мне вообще не следовало ему об этом рассказывать.

— Теперь она встречается с другим, — наконец произношу я. — С каким-то шеф-поваром по имени Рис.

Фостер замолкает, играя желваками. Ему есть что еще сказать.

— Она живет дальше. И это хорошо. Так она и должна поступить. — Я снова беру молоток, смотрю на гвоздь, который собирался вбить. — Она заслуживает того, кто сможет дать ей то, чего она хочет. Семью, детей, полноценную жизнь. Она заслуживает того, кто не…

— Не что? Не сломан? — Голос Фостера теперь звучит мягче. — Крю. Мы все сломаны. Это не дисквалифицирующий фактор для любви. Это просто значит быть живым человеком.

— Я не просто сломан. Я… — Я с трудом подбираю слова. — Она хочет воскресные ужины, рождественские утренники и полный дом детей, устраивающих бардак. Она хочет нормальной жизни. Я не могу дать ей нормальную жизнь. Я даже не знаю, как эта нормальность выглядит.

— Значит, ты научишься. Вместе с ней.

— А если не смогу? Что, если я попытаюсь, облажаюсь и сделаю ей еще больнее, чем уже сделал? — Я качаю головой. — По крайней мере, так все чисто. Она может двигаться дальше. Найти кого-то получше.

— Кого-то вроде повара Риса?

Это имя ощущается как нож между ребрами.

— Да, — выдавливаю я. — Кого-то вроде него.

Фостер долго молчит. Затем откладывает молоток и садится на ступеньки крыльца, глядя на деревья.

— Знаешь, что я думаю? — произносит он. — Я думаю, ты так сильно боишься, что тебя бросят, что предпочитаешь уходить первым. Я думаю, ты убедил себя, что это благородно — защитить ее от самого себя, хотя на самом деле это просто трусость.

— Спасибо за поддержку.

— Я здесь не для того, чтобы поддерживать твои херовые решения. Я здесь, чтобы сказать тебе, что ты ведешь себя как полный кретин. — Он бросает на меня взгляд. — Эта девушка — лучшее, что когда-либо с тобой случалось. А ты отпустил ее, потому что слишком боялся узнать, останется ли она.

Эти слова бьют куда-то глубоко, туда, куда я старался не заглядывать.

— Слишком поздно, — отвечаю я. — Эмми уже живет дальше.

— Одно свидание — это не «живет дальше». Одно свидание — это попытка отвлечься от мудака, который разбил ей сердце. — Фостер встает, отряхивая джинсы. — Еще не слишком