Волк и воробушек - Иоланда С

ещё нужно доработать. Я быстро записываю в свой блокнот даты и имена, кладу всё на место и осторожно закрываю ящик. Я поспешно покидаю кабинет, запирая за собой дверь, и прячу шпильку обратно в передник. Я слышу, как Хильда начала переворачивать стулья на стол, и спускаюсь по коридору, чтобы позвать её с балюстрады.

— Вам помочь?

— Нет, Жюльенна, но спасибо!

Я выпрямляюсь и возвращаюсь к делам — доделываю коридор, потом свою комнату. В своей комнате я кладу блокнот на место, предварительно вырвав из него свой список и спрятав его в рукав. С возвращением Хильды я не хочу больше рисковать. Спускаясь по лестнице, я протираю перила и бра на стенах. Недолго осталось до того, как Люсетта вернётся с нашей доставкой, и я смогу передать ей информацию в последний раз.

* * *

Прошло уже несколько дней с тех пор, как я передала последнюю записку Люсетте — она была полна надежд, но держалась настороже. Мы не обменялись ни словом во время нашей передачи благодаря её новому охраннику. И хотя отсутствие новостей обычно хорошая новость, грызущее чувство в животе подсказывает мне, что что-то пошло ужасно не так. Добавляет к растущей тревоге то расстояние, которое Райнер держал, между нами, после допроса и возвращения Хильды. Когда-то я была довольна тем, чтобы сидеть и смотреть, как разворачиваются события войны, а теперь меня внезапно поглотили мысли о том, как эти бойцы Сопротивления попытаются помешать нацистской машине смерти. Если нам с Люсеттой удавалось передавать информацию под присмотром, кто знает, на что на самом деле способна более организованная группа людей. Я смотрю в потолок, представляя серое небо и тяжёлые снежные облака, свободно дрейфующие в воздухе.

Когда я была маленькой, бабушка — ма Меме — водила меня в церковь по воскресеньям. Я была слишком мала, чтобы понимать службы, и вместо этого расчёсывала волосы своей кукле, пока она пела и молилась. После службы, пока мы ели бутерброды и пили чай, она объясняла мне на моём уровне, о чём говорил священник. Когда она умерла, это стало тем, чем я больше никогда не занималась. Я верю в Бога, но не думаю, что мои отношения с Ним когда-либо были близкими. Когда танец поглотил каждую клетку моего существа, единственными молитвами были те, которые произносились в труппе перед выступлением. Я моргаю, отгоняя зарождающиеся слёзы при воспоминании о ма Меме, и опускаюсь на колени у кровати, сжимая руки вместе и поднося к ним губы. Я начинаю молить Бога о прощении за моё благодушие и за то, что я не сделала больше для своих соседей, когда началась война. Я молю о прощении за моё сотрудничество с Райнером и за то, что почти позволила себе уплыть в фантазию, где любой мир с ним был приемлем. Я прочитала молитву за всех жертв не только здесь, но и во всех других лагерях по соседним странам. Я прошу Его присматривать за ними и хранить их в безопасности. Я слышу, как Адриен хотел бы поспорить с логикой: «Если бы Бог действительно существовал, почему Он вообще допустил бы всё это?» И я думаю, маман сказала бы: «Возможно, сейчас в мире так много зла, что Он не успевает, и Он может только делать всё возможное. Это ответ, который мы получим только тогда, когда встретимся с Ним лицом к лицу в загробной жизни». Наконец, я произношу молитву за Люсетту и этих безликих людей — чтобы то, что они замышляют, сработало и наконец мы стали в безопасности.

Стук в дверь заставляет меня чуть не подпрыгнуть на месте. Внезапно я чувствую себя виноватой, хотя ничего плохого не сделала, когда иду открывать. Это Райнер. Ужас мгновенно накрывает меня. Я заставляю себя улыбнуться, хотя он внушает страх.

— Жюльенна, — наконец говорит он.

— Да, герр Вольф? — Где же Хильда, когда она нужна?

Райнер вынимает руку, спрятанную за спиной, и протягивает мне изящную, роскошную коробку прусско-синего цвета с белой лентой, завязанной по диагонали спереди.

— В последнее время между нами всё изменилось. Особенно после допроса. Мысль о том, что ты можешь быть причастна к чему-то незаконному, что подвергло бы опасности не только меня, но и тебя, заставила меня… — он задумчиво смотрит в потолок, подбирая слово, — …недоумевать.

Нашёл. Я не знаю, как это будет по-немецки, но если ему пришлось так долго искать — вряд ли там есть прямой аналог.

— Мысль о том, что я могу потерять тебя, очень меня расстраивает.

Райнер берёт мою руку, и я не сопротивляюсь, целуя её тыльную сторону. Простое прикосновение его губ заставляет мой позвоночник покалывать по всей спине.

— Пожалуйста, прими это как знак моей признательности. Их было очень трудно достать — сама увидишь почему. Цветы были бы слишком простым жестом.

Он отпускает мою руку и вместо этого вкладывает в неё коробку. Любопытство берёт надо мной верх, и я отодвигаю шёлковую ленту в сторону, откидывая крышку. Дюжина роскошных шоколадных конфет покоится в крошечных бумажных капсулах, и я любуюсь ими. Шоколад — это нечто запредельно дефицитное, если только вы не знаете кого-то на чёрном рынке. Я разделила свой последний шоколад между собой и Люсеттой, когда она всё ещё забирала наше бельё.

— Герр Вольф, — наконец отвечаю я, пытаясь взять себя в руки.

Это не было настоящим извинением, он никогда не извинится. Просто знак его признательности. Мужчины и их признательность.

— Я буду скучать по твоему «герр Вольф», но теперь называй меня Райнер. Хорошо?

— Да, Райнер. Спасибо. Но как, чёрт возьми, вы — ты это достал?

Улыбку Райнера теперь легче принять, когда я правильно произношу его имя.

— Мой секрет. Но если будешь хорошей, возможно, я смогу достать тебе ещё.

«Если буду хорошей», — говорит он. Но если меня можно подкупить шоколадом и самим человеком, который держит мою судьбу в своих руках, лучше принять и подчиниться. По крайней мере, на данный момент.

— Спасибо ещё раз, герр… Райнер.

Райнер берёт кусочек белого шоколада с полоской тёмной шоколадной глазури и подносит к моим губам.

— Открой.

Глаза Райнера впиваются в мои, и я подчиняюсь, удерживая его взгляд, медленно раздвигая губы. Он подносит кончик квадратного кусочка шоколада ко мне, и я осторожно вытягиваю язык. Когда он кладёт его сверху, его кончики пальцев касаются моего языка и нижней губы, прежде чем он отстраняется. Я закрываю рот, позволяя сливкам и сахару роскошно растаять на языке, прежде чем даже начать жевать. Райнер пробует на вкус свои