Бандит. Цена любви - Дарья Словник

— Она это знала.

— Правда? Ты думаешь?

— Конечно. Она любила тебя.

— Угу, — он кивает, смотрит в телефон. — Нет, знаешь, ты не галлеристка.

— Галлеристка?

— Ага. Вовсе не она.

— Не понимаю… — я хмурюсь. Он перескакивает с темы на тему. Я не понимаю, что творится в его голове сейчас. Будто он ведет диалог с кем-то еще…

— Ты психолог, — он поднимает холодный взгляд, кинув мне короткую едкую усмешку. Кажется, я перешла границу какую-то…

— Извини, — я сглатываю. А он снова смеется, отмахивается рукой. Снова замирает над телефоном.

Наступает тишина, в которой Кирилл даже не шевелится. И я боюсь шевелиться.

Он встает, делает шаг ко мне. Я невольно вжимаюсь в спинку стула.

Кирилл подходит, присаживается прямо напротив меня, на корточки.

— Ты спросила про отца, что с ним стало.

Едва киваю.

— Да, я помню. Не думай, что я, такой негодник, забыл, — Кир сдержанно улыбается. Голос его тихий, вкрадчивый. Он нежно убирает пряди волос с моих щек. Потом достает из-под стула скотч, резким движением отрывает кусок и довольно грубо заклеивает мне рот. Я вздрагиваю, не в силах, что либо сделать. Он снова замирает напротив меня, вглядывается мне в глаза.

— Что с ним стало… Эх, лапушка моя, Софи, Софья, Сонечка… Убили его. Равнодушно, расчетливо, подло. И знаешь, при такой-то его работе… Кажется, смерть — вовсе не удивительное явление. Гангстер, бандит, рекетир… Чему удивляться? — он говорит быстро, глядя прямо мне в глаза. Его взгляд лихорадочный, блестящий. — Но убила его вовсе не его работа, представляешь? Это сделала моя мать. Мать моя. Родная. Та, что якобы любила его. А он ее. Я был маленький. Она думала, что я ничего не видел. Или не запомнил. Или не понял. Но она догадывалась… Наверно, на подсознательном каком-то уровне… — он едва не сорвался на шепот. — Его убила она. Расчетливая сука. Которой мой отец доверился. Он ее защищал. Любил. Давал ей все, что только она захотела. А она… Я так боялся, что она и меня убьет. Понимаешь? Я был вынужден жить рядом с этой тварью… Я же пытался рассказать все Боре. А он не верил. Говорил, что я впечатлительный. Маленький мальчик с богатой и больной фантазией… А папа… А у папы просто сердце больное… так бывает… Маленький мальчик все рассказывал, рассказывал, а ему никто не верил. И Боря… Он же продолжил заботиться о матери, понимаешь? Они все заодно. Против меня. Мне не оставалось ничего, кроме как выживать рядом с ней. Она должна была знать, что я полезен. Я хотел, чтобы она полюбила меня по настоящему. Чтобы не тронула меня… Понимаешь? — он едва улыбнулся, поднимаясь.

Резко склонился к моему лицо и вдруг заорал.

— Так что все свои попытки донести до меня, что эта тварь меня любила, можешь засунуть себе в задницу, поняла меня⁈ Ты! Сука такая же! Все бабы одинаковые! Расчетливые твари! Блять! Поняла меня, ты⁈ Поняла⁈ — он схватил меня за голову и тут же отбил от себя оплеухой.

Меня прошибло страхом и болью. Сердце чуть не лопнуло от ужаса! Накатил жар, волна липких мурашек прошлась по спине. Ком в горле сдавил горло, слезы хлынули сами собой.

Кирилл прошелся туда-сюда передо мной. Снова склонился.

— Когда мать скрылась с наших глаз, я выдохнул. Думал, наконец-то! Только я и Борян. Кир и Лис. Два одиноких волка. Никаких продажных баб… Ага. Размечтался! Вот она! Нарисовалась! Хрен сотрешь.

Меня трясет, дышать заложенным носом тяжело, но я упорно смотрю на этого безумца.

— Ты все испортила, понимаешь? Все. Кончился Боря с твоим появлением. Но ничего. Я все поправлю. Он мне еще спасибо скажет. Со временем, конечно. Когда выйдет.

Что? Что он имеет в виду? Что он с ним сделал⁈

Я так хочу заорать, спросить его! Но он заклеил мне рот. Урод!

У меня в груди все горит. От страха, от безумного возмущения, от чувства несправедливости и отчаянья… Кажется, сейчас солнечное сплетение сгорит до тла!

— Ладно, — он проводит рукой по волосам, успокаивая сам себя. — Ладно. Мне уже надо идти. Но у меня для тебя есть подарок. Так сказать, в последний путь.

Я моргаю. Дыханье сбивается.

Что значит…

Что значит «в последний путь»⁈

Не успеваю понять.

Кирилл что-то жмет в телефоне и сует его мне под нос. Это…

Это… о, Боже…

— Поздравляю, ты свободна.

Глава 42

Сердце пропускает удар и начинает биться с еще большей скоростью. Кажется, оно сейчас лопнет! Слезы застилают глаза…

Я вижу фотографию и не могу отвести от нее глаз.

Это папа… и он…

Он…

Он мертв! Я вижу, как он лежит на земле, вокруг темно. Кажется он лежит в траве. И только его тело вырвано из этой тьмы светом фотовспышки. А в его груди торчит нож.

Кирилл больше ничего не произносит. Он убирает телефон в карман, уходит куда-то мне за спину. Я пытаюсь обернуться, чтоб понять, что он задумал, но получается плохо.

Но это не обязательно. Я слышу металлический лязг и Кирилл снова появляется в поле моего зрения. Он не смотрит на меня больше. Он проходит мимо, разливая вокруг из канистры… Бензин.

Боже мой!

Нет, нет, нет! Не надо!

Я так хочу заорать, чтоб он прекратил, но рот по прежнему заклеен. Я пытаюсь содрать его плечом. Получается плохо. Должно получиться!

Пока я барахтаюсь на этом чертовом стуле, как бабочка в паутине, Кирилл обходит меня по кругу, разливая бензин. Проходит в столовую и гостиную, разливает и там. По полу, по дивану, креслам, столу и кухонному гарнитуру.

Острый тошнотворный запах бензина забивает мне нос, пробивая меня насквозь. Сердце колотится как бешеное.

— Пока-пока.

Я вздрагиваю от прикосновения чужой руки к плечу. Голос Кирилла спокойный, ровный, безэмоциональный.

Он оставляет меня. Я слышу удаляющиеся шаги и хлопок двери. Этот звук кажется мне точкой в моем приговоре.

Черт!

Я задергалась что есть сил, пытаясь сорвать скотч с рук или хотя бы растянуть его. Но куда там! Кир замотал на славу!

Так, спокойно, спокойно!

Думай, Софья! Думай! Как освободиться⁈

Я оглядываюсь, но рядом нет ничего, что бы мне помогло.

На кухне может быть нож, но как до него добраться⁈ Там же бензин! А Кир может в любую секунду, да прямо сейчас, кинуть спичку!

Я снова пытаюсь содрать скотч. И, о, чудо! У меня получается подцепить краешек. Он липнет к одежде, зацепляется, отдирается.

Больно! Но это совсем ничего не