Пообещай мне это - Ханна Берд

Слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить. Каллум опускает взгляд к камню у ног, плечи опускаются.

— Прости. Забудь, что я сказала. — Мой шёпот едва слышен сквозь ветер, но он всё равно его слышит. Я знаю, что слышит, потому что он поднимает на меня взгляд, чуть склоняя голову, вглядываясь в меня.

— Я собирался привезти тебя сюда, когда ты вернёшься, — его взгляд серьёзен и задумчив, странное сочетание для его лица. — Я всегда думал, что сделаю тебе предложение именно здесь.

Из-за ветра и без того тяжело дышать, но сейчас из груди выбивает весь воздух. Я вижу это. Хочу не видеть, но вижу ясно, будто оно происходит перед глазами.

Жизнь, которая могла бы быть.

Если бы я позвонила ему в тот самый момент, когда тест показал две полоски. Если бы бросила учёбу, села в самолёт и вернулась к нему. В этой жизни Поппи была бы здорова, ведь всё пошло наперекосяк только после моих неправильных решений. В той версии, где я поступила правильно, она была бы в порядке. Она была бы жива.

Мы бы растили её в маленьком белом домике. Я бы писала для местной газеты — или нашла другую работу. Каждый день оставляли бы Поппи у бабушки, пока мы на работе. У неё были бы светлые кудри и огромные зелёные глаза. Она бы играла с котятами соседей и бегала с наполовину заплетёнными косичками.

Ниам. Я вижу Ниам — ту, которой не существовало бы в этой жизни. Слышу тоску в голосе Каллума, но он сам не осознаёт, о чём именно жалеет. О жизни, где его дочери не существовало бы. О той, где другая дочь не умерла.

Я чуть не рассказываю ему всё в этот момент. Когда он смотрит на меня вот так, я почти готова вывалить на этот камень всё, что у меня на сердце. Это эгоистично, хотеть рассказать ему всё это. Потому что я хочу, чтобы он понял, почему я не вернулась, чтобы он знал, что я никогда не хотела нарушать своё обещание. Я хочу, чтобы он снова любил меня, если это вообще возможно. Я хочу, чтобы меня простили.

Но как я могу добавить ещё больше боли к потере, которую уже никогда не исправить? Желание сказать ему — это действительно о том, что лучше для него, или я просто пытаюсь переложить эту тяжесть на другого человека, на единственного человека, который хоть как-то способен понять масштаб моей потери?

Возможно, правильнее всего — нести это самой, со всей болью. Защитить его от сожалений, с которыми мне придётся жить вечно.

Я сжимаю губы в тонкую линию, проглатывая все слова, которые так и рвутся наружу. Когда я убеждаюсь, что смогла запереть их в маленькой клетке своего сердца, я открываю рот, чтобы заговорить.

И Каллум ловит мои слова своими губами.

Его рука обвивает мою спину, притягивая к себе, а другая тянется в мои волосы. Я защищена от ветра, окутана теплом его тела, его запах пронизывает меня и оживляет. Наши губы движутся в унисон, открываются и исследуют друг друга. Когда его язык касается моих губ, я раскрываюсь для него — и вот мы уже пробуем друг друга, дышим одним и тем же священным воздухом.

Я чувствую твёрдые очертания его груди. Мои руки вцепляются в ткань его свитера, притягивая ближе, но этого всё равно недостаточно. Я хочу забыть всё, кроме этого. Всё, кроме него и меня.

Единственного, что когда-либо чувствовалось правильным.

Глава двадцать шестая

Каллум

Леденящий ветер яростно свистит вокруг нас, но он не в силах пробиться сквозь чувственный жар языка Лео, движущегося в унисон с моим. Меня согревают её руки, цепляющиеся за поясницу. В ответ я поддерживаю её подбородок, и румянец желания разгорается под моими пальцами, как огонь.

Она одновременно и знакома, и нова на вкус. Что-то внутри меня трескается. Не знаю, то ли это моя решимость, то ли горечь, за которую я держался все эти годы, — но меня охватывает дрожь от нужды. Мы прижаты друг к другу, мягкость её живота давит на мой твёрдый член. Её спина выгибается, прижимая грудь к моим рёбрам. Я хочу её целиком. К чёрту холод, проезжающие машины и взгляд Бога на этот чёртов камень. Если бы она позволила, я уложил бы её прямо здесь и показал, как сильно я по ней скучал.

Стон, зарождающийся глубоко в груди, превращается в хныканье, когда она отстраняется. Её щеки мокрые, мои тоже.

Я провожу большим пальцем по её упругой коже, стирая боль, которую мы оба несли слишком долго. Я могу не знать всего, что её тяготит, но знаю достаточно. Я знаю, что способен нести этот груз.

— Пойдём домой, Лео.

Её губы, красные и распухшие от того, что я кусал их, слегка приоткрываются, словно она хочет что-то сказать. В глубине её глаз что-то мелькает, и губы смыкаются. Она кивает и переплетает свою руку с моей, позволяя мне вести её обратно к машине.

Когда мы петляем по узкой дороге, ведущей обратно в долину, а затем в Кахерсивин, Лео остаётся молчаливой. Её взгляд прикован к окну, стекло запотевает с каждым её выдохом. Если бы не её рука на моем левом колене и мягкое движение большого пальца туда-сюда, я бы испугался, что оттолкнул её.

— Пенни за твои мысли? — предложил я, когда дворники заскрипели, пытаясь справиться с внезапным дождём.

Краем глаза вижу, как уголки её губ слегка поднимаются, но жест не несёт радости. Он пустой, полон боли.

Я сдерживаю порыв резко свернуть на обочину, схватить её за талию и посадить к себе на колени, где мог бы обнимать и защищать её от воспоминаний, причиняющих ей страдание. Наш поцелуй дал мне ощущение триумфа, но, похоже, для неё всё было наоборот.

— Я думаю о страхе, — говорит она спокойно. Её голос тише дождя, и мне приходится напрячься, чтобы услышать её. — О том, как он меняет тебя, и есть ли шанс, что ты изменишь его.

Теперь она смотрит прямо перед собой, но взгляд пустой — она ушла туда, куда я не могу дотянуться.

Я прочищаю горло, нервно ожидая ответ на вопрос, который не могу не задать.

— Чего ты боишься?

Сухой смешок прорывается из её горла, за которым наступает такое долгое и тяжёлое молчание, что я начинаю думать: это весь ответ, который я получу.

— Думаю, я боюсь