Пообещай мне это - Ханна Берд

видит всю мою тьму, всё то, что я стараюсь спрятать — по венам пробегает холод. Я вздрагиваю. Она замечает это и протягивает мне свой тёплый шерстяной платок, но я отказываюсь

— Думаю, пойду спать, — выдыхаю я и прикрываю рот рукой, делая вид, что зеваю. Зевок выходит настоящим, и я надеюсь, что со сном получится так же. — Спасибо, что зашли. Простите, что разбудила.

Она кладёт ладонь мне на колено, и на пальце я замечаю серебряное кольцо с кельтским сердцем — кладдах, символ любви, верности и дружбы.

— Не извиняйся, — мягко говорит она. — Ты не единственная, кого по ночам не отпускает прошлое.

Она поднимается, и шелест её ночной рубашки сопровождает шаги по ковру, а потом по деревянному полу. Уже почти скрывшись в тёмном коридоре, она оглядывается, держась за дверной косяк.

— Попробуй отдохнуть, Леона. Ты заслуживаешь этого.

С этими словами она исчезает в темноте.

Я тушу огонь, наблюдая, как последние искры угасают, и вспоминаю, как когда-то смотрела на город с горы — мерцание окон напоминало те же тлеющие угольки. Когда камин погружается в темноту, я поднимаюсь наверх. Всё ещё не в силах поверить в её слова.

Глава двадцать четвёртая

Каллум

— Я всё думаю, — говорит мама вместо приветствия, — я стала чаще видеть тебя, потому что ты так любишь свою мать, или потому что кое-какая брюнетка наверху украла твоё внимание?

Я хмурюсь, радуясь, что Ниам уже убежала к соседям проверять котят и не слышит этот разговор. Скрестив руки на груди, бросаю на маму холодный взгляд:

— На самом деле я тайком составляю каталог всего антиквариата в этом доме, чтобы знать, сколько денег подниму, когда ты наконец отойдёшь в мир иной.

Она со всего размаху шлёпает кухонным полотенцем по столешнице — с такой силой, что я уверен: ей бы куда больше хотелось ударить по моей голове.

— Каллум Уолш! Немедленно возьми свои слова обратно!

— Задаёшь глупые вопросы — получаешь глупые ответы, — отвечаю я и тянусь отщипнуть кусочек свежего хлеба, но едва успеваю отдёрнуть руку, чтобы остаться при ней.

— Представь, если бы я так тебе отвечала, когда у тебя был твой период «почему». Почему небо голубое? Почему деревья высокие? — Она загибает пальцы. — Я, между прочим, выслушала немало глупых вопросов, сынок.

— Вопросы об окружающей среде я бы не назвал глупыми.

Она что-то недовольно бурчит себе под нос, но я делаю вид, что не слышу. Победа за мной.

— В общем, — продолжаю я, держась на безопасном расстоянии от этого смертоносного полотенца, — спасибо, что присмотрела за Ниам, я у тебя в долгу. Может, продам какой-нибудь антиквариат и куплю тебе что-нибудь красивое.

Мама сверлит меня взглядом, в котором нет ни тени улыбки, и я пожимаю плечами.

— Тяжёлая публика, — вздохнул я и направился к двери.

— Каллум? — окликает она прежде, чем я успеваю выйти.

Я оборачиваюсь, наполовину ожидая, что в меня полетит комок теста. Такое уже бывало. Но на её лице появляется мягкость, морщина между бровями прорезает задумчивый взгляд.

— Что случилось, мам?

— Будь с ней осторожен, — говорит она, кивая в потолок. Мы оба понимаем, о ком речь. Объяснять не нужно. — Думаю, она пережила куда больше, чем мы с тобой можем представить.

— Почему ты так решила? — спрашиваю я, хотя по её взгляду ясно: она прекрасно видит, что я просто увиливаю. Значит, не я один заметил это — ту грусть в Лео.

— Иногда это просто чувствуешь, — отвечает она с вздохом и снова принимается месить тесто, плечи её опускаются под тяжестью собственных догадок.

Я едва заметно киваю, и быстро выскальзываю из кухни. Только на середине лестницы позволяю себе выдохнуть. Мамины слова застревают в голове, как назойливая мелодия; я знаю, что они будут звучать там весь день.

С одной стороны, приятно знать, что я не сошёл с ума, что не только я это вижу. Но вместе с тем — тревожно. И где-то глубоко внутри, в тёмном уголке сердца, шевелится колючее чувство ревности. Мама ведь проводит с Лео больше времени. Она слышит то, чего я пока не заслужил услышать.

На втором этаже дверь в ванную приоткрыта, и, к моему удивлению, внутри Лео — чистит душ. В голове всплывает то самое первое утро, когда я наткнулся на неё здесь: насквозь промокшая после душа, белая футболка прилипла к телу, обнажая очертания груди. Она поворачивается ко мне, почувствовав мой взгляд, и всё, на что я способен — удержать глаза от того, чтобы скользнуть вниз, туда, где под влажной тканью виднеются соски.

— Каллум, — говорит она вежливо, почти официальным тоном, — ты сегодня рано. И в субботу.

Это не тот голос, которым я хочу слышать своё имя. Мне бы хотелось, чтобы оно вырывалось из её губ с вздохом. Или стоном.

Боже, что со мной не так? Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя, как брюки внезапно становятся тесными.

Её брови вопросительно поднимаются. Ждёт ответа. Я сглатываю, прочищая горло: — Сама в такую рань убираешься. Ты вообще спишь когда-нибудь?

Я хотел пошутить, но она вздрагивает, и чувство вины мгновенно сжимает желудок. Я открываю рот, чтобы извиниться, но она поднимает ладонь, останавливая меня.

— Всё нормально, — тихо говорит она. Уголки губ опускаются, она наклоняет голову, изучая меня. Её грудь поднимается и опускается в глубоком вдохе, потом она возвращается к делу. Уже продолжая мыть душ, добавляет: — Ты ведь сам видел мои кошмары. Не то чтобы это было секретом.

В голове вспыхивает та ночь. Я так был сосредоточен на том сне, где она видела меня, что забыл — в другой раз мне буквально пришлось вытаскивать её из ужаса. На миг закрадывается мысль, что, может, и в кошмарах появляюсь я. Потом отгоняю её: нечего быть самовлюблённым придурком.

Я облокачиваюсь на дверной косяк, молча наблюдая, как она смывает мыло со стен душа, а потом выходит — босиком, ступая на полотенце, расстеленное на полу вместо коврика. Я замечаю ярко-розовый лак на руках, в тон с её пальцами ног, и это мелкое, интимное наблюдение почему-то пробивает меня сильнее всего. Как будто я случайно узнал, что её бельё одного цвета.

Да, воображение, спасибо за картинку.

Я встряхнул головой, возвращая себя в реальность. Нам обоим нужно на воздух — к дороге, к простору, к чему угодно, чтобы развеять этот туман в голове. Потому что если останемся здесь ещё хоть немного, я сделаю то, чего делать нельзя. Особенно при возможности, что в любой