Бури ярости - Изабелла Халиди

моего отца, он также взял на себя ответственность за управление многими людьми. Его долгом было заставить их увидеть свои ошибки и направить их в сторону меньшего зла — сделать так, чтобы их более благоприятные поступки перевесили более мерзкие, если хочешь. Однако его это не очень заботило, поскольку он видел все только в черно-белом цвете. Все, что было хорошим, останется хорошим. Все, что было плохим, всегда останется плохим и поэтому должно быть наказано. Он не верил ни в искупление, ни в возможность изменить свой образ жизни.

Он опустил глаза, избегая встречаться взглядом с Дуной.

— Я с ним не согласился. Я знал, что у людей есть потенциал измениться, стать лучшими версиями самих себя. Я собственными глазами видел коррупцию и мерзость, был свидетелем опустошения, которое зло оставляет после себя. Это нужно было остановить, что-то нужно было изменить, прежде чем проблема развилась бы до таких масштабов, что ее невозможно стало бы сдержать.

Он сел.

— Я умолял своего брата помочь мне, установить более жесткие законы и прислать наших воинов, чтобы поддерживать их в силе до тех пор, пока люди не изменят свои аморальные привычки. Он отказался, возложив всю ответственность за исполнение наказаний на меня, не понимая, что, поступая так, он также развратил часть меня. Время шло, и все становилось только хуже. Я больше не мог этого выносить. Моя душа прогнивала от всей той мерзости, свидетелем которой я был и которую был вынужден совершить взамен, угрожая стать тем самым злом, с которым я так упорно боролся.

Он понизил голос, и Дуна напрягла слух, чтобы расслышать.

— Я снова пришел к нему, умоляя на коленях лишить меня жизни.

Она ахнула.

— Я бы вырвал свое собственное сердце, если бы этого было достаточно; ради единственного момента покоя, всего лишь секунды во времени, когда на мне не лежало бы бремя осуждения чьей-то души на черные ямы ада.

Вскочив, Дуна обхватила Катала руками, заключая его в клетку и крепко прижимая к себе. Ее сердце обливалось кровью, ей хотелось унять его боль.

Скорбное выражение промелькнуло на его красивом лице, когда он оглядел ее.

— Я должен был догадаться, что все будет напрасно.

У него вырвался горький смешок.

— Мой брат воспринял это как личное оскорбление, мое желание оставить тот мир позади. Он чувствовал, что это оскорбление не только памяти нашего отца, но и нашего наследия и всего, что оно когда-либо олицетворяло. Он не видел, что я медленно увядаю, на грани исчезновения в бесконечной пустоте без надежды на возвращение.

— Ты хороший человек, — прошептала она, слезы текли по ее лицу, сама мысль о потере этого замечательного существа вызывала в ней новую боль.

— Моя дорогая мама, — продолжал он, — встала на его сторону, обвиняя себя в затруднительном положении, в котором я оказался. Я был слишком мягок, сказала она, слишком милосерден. Однажды она пришла ко мне, лживое создание, каким она и является, умоляя меня помириться с моим убитым горем братом.

Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь отогнать воспоминание.

— Я пошел к нему, отчаянно желая иметь какое-то подобие нормальности в моем мрачном состоянии, впервые в жизни надеясь, что заставлю его образумиться. Я должен был догадаться, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Что случилось?

Катал повернулся к ней, смесь ярости и агонии окрасила его черты.

— Мой брат ждал меня, слишком хорошо зная, что я приду. Мы выпили, он произнес проникновенную речь о братской любви и важности семьи. Когда последняя капля жидкости попала мне в горло, я быстро понял, что все это было ловушкой. Что на самом деле он никогда не собирался мириться со мной.

Воцарилось молчание, Дуна терпеливо ждала, желая услышать продолжение истории, чтобы лучше понять загадку человека и природу его страданий.

— Они предали меня. Отравили меня, чтобы я не смог ответить, а потом предъявили ультиматум, от которого, как слишком хорошо знал мой брат, я не смогу отказаться.

Он повернулся к ней.

— Это рана, которая никогда не заживет, которая навсегда будет терзать мою душу.

Тогда она поцеловала его, надеясь хоть как-то утешить, не зная, что сделать, чтобы снять с него это тяжкое бремя.

— Я сожалею о несправедливости, которая была совершена по отношению к тебе, о боли, которую причинила тебе твоя семья.

— Когда ты живешь с этим так долго, как я, Дуна, это становится частью тебя настолько, что ты не знаешь, как функционировать без этого, без боли, заполняющей пустоту внутри тебя.

Как это было правдиво. Дуна слишком хорошо это знала.

— Ты не должен был переносить это в одиночку, Катал. Если бы только я могла забрать хоть что-то из этого.

— Мое милое маленькое создание, мне достаточно того, что ты рядом со мной, чтобы знать, что ты не убежишь, когда мое прошлое позовет меня, — его большой палец погладил ее губы, его взгляд прожигал ее насквозь. — Ты — свет в моей тьме. Надежда в моем отчаянии. Такая невинная и незапятнанная, что даже звезды плачут в твоем присутствии. Я бы пережил все это снова, если бы это приводило меня к тебе, если бы наши пути пересекались каждый раз, в каждой из твоих жизней, даже на миллионную долю в бесконечной бездне Судьбы.

Его руки обхватили ее лицо.

— Я бы носил в себе все грехи мира, чтобы удержать тьму на расстоянии, чтобы жадные маленькие пальчики судьбы не дотянулись до тебя.

Она смотрела, все ее тело вибрировало от энергии, от абсолютного блаженства, которое принесло его признание. Вокруг них клубились тени, которые, как знала Дуна, были неестественными и образованы тем самым мужчиной, стоявшим перед ней на коленях, клеймя ее словами, бесконечной любовью, которая светилась в его глазах.

Ему не нужно было озвучивать свои эмоции, чтобы Дуна поняла, что его сердце принадлежало ей. Точно так же, как сердце Дуны принадлежало ему.

Она не знала, когда это произошло, когда это глубоко измученное существо стало всей ее вселенной. Было ли это тогда, когда он пришел к ней на помощь много месяцев назад, когда горящая деревня вернула Дуне ее собственную травму? Или это было тогда, когда он вернул ожерелье ее бабушки, подарив ей частичку утраченного детства?

Возможно, она всегда принадлежала ему, даже до их встречи, и ее сердце наконец-то начало биться быстрее. Все, что Дуна знала, без сомнения, это то, что она не смогла бы жить в мире без него, осознание этого вызвало в ней волну паники, которую она подавила, приняв ее