Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

Удивительный вечер. Все вокруг слишком поздно начинают говорить.

Он принял и это.

Как принимал в последние дни почти все — без той мужской ярости, за которую удобно цепляться, когда хочется снова спрятать свои чувства за злостью.

— Да, — сказал он. — Но молчать дальше будет хуже.

Я молча указала на стул.

Он сел.

Я осталась за столом, по другую сторону лампы, бумаг и всей той жизни, которую он только сейчас начал видеть по-настоящему.

Некоторое время он молчал.

И это молчание было не пустым. Не тем прежним, в котором он просто не считал нужным идти дальше. Это было молчание человека, который впервые за долгое время выбирает слова не для власти и не для приличия, а потому что ошибиться страшно.

Наконец он сказал:

— Я не прошу тебя забыть.

Я смотрела на него спокойно.

— Хорошее начало.

— И не прошу простить меня сейчас.

— Еще лучше.

Уголок его рта дрогнул.

Почти болезненно.

— Ты издеваешься.

— Немного.

— Заслужил.

— Да.

На этом коротком “да” снова повисла тишина.

Он больше не пытался делать вид, будто может защититься от меня гордостью. И это, пожалуй, ранило сильнее всего.

— Я понял одну вещь, — сказал он. — Не в столице. Не после письма. Не здесь, в первую ночь. А только теперь, когда увидел все до конца.

Я не отвела взгляда.

— Какую?

Он смотрел прямо на меня.

И в этом взгляде не было ни лорда, ни дракона, ни человека, который привык повелевать.

Только мужчины. Очень упрямого. Очень позднего. И впервые — настоящего.

— Что я потерял тебя раньше, чем понял, кто ты для меня.

Слова вошли тихо.

Глубоко.

Без красивого удара.

И именно оттого чуть не сбили мне дыхание.

Я опустила пальцы на край стола.

Очень ровно.

Чтобы не выдать, как сильно дрогнуло внутри.

— Это признание? — спросила я.

— Да.

— Или удобный вывод после того, как стало ясно, что я уже не вернусь прежней?

Он на секунду прикрыл глаза.

— И это ты тоже имеешь право спросить.

— Но?

— Но нет. Не удобный вывод.

Он наклонился чуть вперед.

— Я не хочу вернуть ту женщину, которая молчала рядом со мной. Не хочу, чтобы ты снова стала удобной. Не хочу, чтобы ты смягчилась просто потому, что мне так легче.

Вот теперь я подняла глаза быстро.

Слишком быстро.

Потому что этого я от него не ждала.

— Тогда чего вы хотите?

Он ответил сразу.

Без паузы.

Без игры.

— Шанса.

Я долго молчала.

Не потому, что не понимала.

Как раз слишком хорошо понимала.

Именно это слово висело между нами уже давно, просто ни один не называл его вслух.

Шанс.

Не прощение.

Не возврат.

Не чудесное исцеление.

Просто шанс.

И от этого становилось только труднее.

— Вы понимаете, что просите? — спросила я наконец.

— Да.

— Нет.

Я покачала головой.

— Не понимаете. Потому что шанс — это не посмотреть на меня другим взглядом. Не защитить перед чиновником. Не поставить печать. Не сказать “мне жаль” и даже не сказать то, что вы сказали сейчас.

Он слушал молча.

— Шанс, Рейнар, — это каждый день. Каждый раз. Каждый выбор. Это не брать меня обратно в свой мир. Это приходить в мой так, чтобы не задавить его собой.

Он медленно кивнул.

— Да.

— И еще.

Я встала.

Слишком долго сидеть под этим взглядом было уже опасно.

Подошла к окну.

Снаружи белел снег, темнел двор, у конюшни горел фонарь. Дом дышал за спиной, теплый внутри и ледяной снаружи.

— Если вы хотите шанс, — сказала я, не оборачиваясь, — вы не имеете права просить его как муж, который вспомнил о жене. Только как мужчина, который понимает, что я могу больше не выбрать его.

За спиной стало очень тихо.

Так тихо, что я почти слышала, как он дышит.

— Я понимаю, — сказал он.

Я все же обернулась.

— Правда?

Он встал.

Медленно.

Не делая ко мне ни шага.

— Да. И именно поэтому прошу.

Вот она.

Настоящая разница.

Старый Рейнар взял бы как должное само право быть услышанным. Этот — стоял напротив и, кажется, впервые в жизни позволял женщине решать без давления, без долга, без фамилии и без роли.

Я ненавидела то, как сильно это на меня действовало.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Потому что сейчас я вижу.

— Меня?

— Тебя. — Он сделал паузу. — И себя рядом с тобой таким, каким я был.

Я отвела взгляд.

Больно.

Слишком.

— И что вы видите?

— Человека, который был слеп. Труслив не в бою, а там, где надо было один раз встать между женщиной и собственным домом. Человека, который считал, что если он не кричит и не ломает, то уже хорош. Человека, который принял твое молчание за согласие, потому что так ему было удобнее жить.

Я закрыла глаза.

Всего на секунду.

Потому что слушать это было тяжелее, чем ругаться.

Он продолжил