Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

уже не вполне надежна в собственных решениях.

Именно так и бьют те, кто умеет не пачкать рук.

Рейнар стоял у окна.

С письмом в ладони.

С тем самым лицом, которое у него бывало редко — когда злость не наружная, не яркая, а тяжелая, ледяная, почти опасная своей глубиной.

— Она давно знала, как это делается, — сказал он.

— Что именно?

— Стирать человека не криком, а сомнением. Так, чтобы он сам начал сомневаться в себе быстрее других.

Я подняла глаза.

— Вы хорошо это поняли.

Он медленно обернулся.

— Слишком поздно.

Вот так.

Опять.

Все время слишком поздно.

Я провела пальцем по сложенному краю письма.

— Если бы я получила это в столице год назад, оно бы меня сломало.

Рейнар подошел ближе к столу.

— А сейчас?

— А сейчас я хочу отправить ей обратно список грязного белья из кладовой и пожелать приятного чтения.

Он почти улыбнулся.

Почти.

Но тут же снова стал серьезным.

— Элина.

— Что?

— Я должен тебе кое-что показать.

Тон изменился.

Стал ниже.

Тяжелее.

Я сразу это почувствовала.

Письмо Мирены он положил на стол, а из внутреннего кармана камзола достал сложенную пачку старых листов, перевязанных шнуром.

Бумага была не новой.

Не этой зимы.

Я похолодела раньше, чем он успел что-то сказать.

— Что это?

Он положил связку передо мной.

Не коснулся.

Не подтолкнул.

Просто положил.

— Письма.

— Чьи?

Его ответ прозвучал глухо:

— Твои.

Я смотрела на него молча.

Не понимая.

А потом поняла.

Слишком резко.

Слишком ясно.

— Какие?

— Те, что ты писала мне в первый год брака.

В кабинете стало так тихо, что я услышала, как где-то в стене потрескивает старая доска от мороза.

Я протянула руку.

Развязала шнур.

На верхнем листе сразу увидела свой почерк.

Тот самый.

Более круглый, мягкий, осторожный.

Почерк женщины, которая еще верила, что если будет достаточно бережной в словах, то ее однажды услышат.

Горло сжалось.

Я развернула первый лист.

“Рейнар, сегодня в оранжерее наконец зацвели белые зимние лилии…”

Второй.

“Я велела отправить теплые вещи в северный приют, как вы когда-то советовали…”

Третий.

“Если у вас будет возможность, напишите хотя бы несколько слов о том, как проходит путь…”

Я подняла голову.

Медленно.

Очень медленно.

— Они были у вас?

Он стоял неподвижно.

— Нет.

— Тогда откуда?

Ответ я уже знала.

Но должна была услышать.

Потому что некоторые вещи нельзя догадываться. Их нужно назвать.

— Их не передавали мне, — сказал он.

Я смотрела на него не мигая.

— Кто?

Он на секунду закрыл глаза.

— Часть перехватывали в доме. Часть оставляли у Мирены под предлогом, что это пустые бытовые записи, не стоящие внимания. Еще несколько оседали у внутренней прислуги, которая “берегла меня от лишних женских волнений”.

Я не почувствовала боли сразу.

Сначала пришло другое.

Пустота.

Та самая страшная, звонкая пустота, которая бывает, когда мир вдруг не рушится, а перестраивается одним щелчком, и ты видишь, что целый пласт прошлого стоял не так, как тебе казалось.

— Вы их не читали, — сказала я.

— Нет.

— Ни одного?

— Тогда — нет.

Тогда.

Хорошее слово.

Тяжелое.

Я опустила взгляд на листы.

На свой почерк.

На те просьбы, полувопросы, осторожные попытки достучаться, которые я когда-то писала вечерами, краснея от собственной неловкости и все равно надеясь.

Он не отвечал не потому, что читал и молчал.

Он не читал вовсе.

Я тихо рассмеялась.

И от звука собственного смеха мне самой стало не по себе.

— Вот, значит, как.

Рейнар не шевельнулся.

— Да.

— А я думала, вы просто считали это неважным.

— Я считал так другое.

— Что?

Он смотрел на меня прямо.

— Что если ты молчишь вслух, значит, тебе и правда нечего сказать.

Вот теперь боль пришла.

Не резкая.

Глубокая.

Та, что идет не в глаза и не в горло, а прямо под ребра.

Я медленно опустилась на стул.

Письма лежали передо мной как маленькие мертвые птицы.

Все то, что могло однажды долететь.

И не долетело.

— Когда вы это нашли? — спросила я.

— Позавчера ночью. После разговора с Леоном. Я поднял старые ящики у Мирены и внутреннюю переписку прислуги за тот год. Сначала искал хозяйственные следы. Нашел это.

— И решили показать сейчас?

— Нет. — Он сделал паузу. — Я решил показать, когда смогу сказать это тебе прямо, а не как лорд, которому неловко за грязь в доме.

Я подняла на него взгляд.

— А как кто?

— Как мужчина, который слишком долго жил рядом с ложью и принял ее за порядок.

Вот.

Вот она, настоящая сердцевина.

Не только чужая интрига.

Не только Мирена.

Не только письма, спрятанные в ящики.

Еще и он.