Песня о любви - Эль Кеннеди

— Ну и ладно, значит, я безответственная. И какое тебе вообще дело? Мы уже выяснили, что ты мне не отец. Ты даже не друг мне большую часть времени. Ты торчишь рядом, хмуришься и ведёшь себя так, будто я какая — то глупая девчонка.

— Я просто пытаюсь не дать тебе сделать что — то глупое.

— Может, я хочу сделать что — то глупое, — парирует она. — Может, я устала, что все считают, что я на это не способна. Что у меня нет страсти.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

Разочарование сжимает меня, как тиски, но под ним тлеет что — то еще — более горячее и опасное.

Страх.

И не тот, который возникает, когда ты видишь, как кто — то, кто тебе дорог, совершает безрассудный поступок. Это страх потерять ее.

И этот страх злит меня, потому что я ненавижу его испытывать.

— Ты что, залезла туда, чтобы что — то доказать? Зачем? Потому что ты хотела поцеловать меня вчера вечером, а я не поддался?

Она вздрагивает, но не отступает.

— Пошёл ты, Уайатт. Ты сам этого хотел.

Я выдыхаю.

— Даже если и так, мы не будем этого делать, понятно?

— Да, конечно, продолжай говорить себе это. А я пока останусь здесь, спасибо.

Во мне закипает гнев.

— И это все, что нужно, чтобы ты слезла? Хочешь, чтобы я засунул язык тебе в глотку? Хочешь оседлать мой член? Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока у тебя не поплывёт перед глазами? Истерика не даст тебе того, чего ты хочешь.

Она моргает, на полсекунды застыв в оцепенении. Затем ее недоверчивый смех эхом разносится в ночи.

— Ничего себе. Ты правда думаешь, что ты такой важный, да? Ты так самоуверен. Мне не нужно тебе ничего доказывать. Если уж на то пошло, я доказываю кое — что ему.

Я замираю.

— Кому? Айзеку?

— Ага. — Она снова смотрит вниз, на воду, и в ее голосе слышится горечь. — Он винит меня в своей измене. Прислал мне длиннющее сообщение, в котором написал, что я виновата в том, что он сделал, потому что я была недостаточно «страстной». Недостаточно захватывающей. Я была скучной, стабильной гаванью, которая была ему нужна, а она была его огнём.

— И ты слушаешь этого придурка? Ты лезешь на крышу в полночь, чтобы что — то доказать парню, который этого не заслуживает?

Я уже поднимаюсь по шаткой лестнице, продолжая говорить. Потому что хватит. Мне надоело с ней спорить. Перепрыгиваю через две ступеньки и через несколько секунд оказываюсь на крыше.

Блейк поворачивается ко мне, на её лице читается обида.

— Он сказал, что я была его безопасным местом, но я никогда не заставляла его чувствовать себя желанным.

Я подавляю свое раздражение, всё оно направлено на Айзека Гранта.

— Он идиот, Блейк.

— Может быть, а может, он прав. Может, я такая и есть. Надёжная, удобная. — Она пристально смотрит на меня. — Та, к кому мужчины приходят за утешением или чтобы поговорить, когда мир становится слишком громким. Но когда им хочется чего — то большего, когда они хотят чего — то страстного, они идут в другое место.

— Ты не такая.

Она игнорирует мое грубое замечание. Мне кажется, она меня больше не замечает.

— Но знаешь что? — сердито говорит она. — К черту его и все, чего он хочет. А как насчет того, чего хочу я? Знаешь, чего я хочу, Уайатт?

Я делаю шаг ближе, осторожно, будто приближаюсь к раненому зверю.

— Чего ты хочешь, Блейк?

— Я хочу, чтобы кто — то нуждался во мне. Не просто любил меня. Хочу, чтобы меня желали так сильно, что это причиняло боль. Хочу быть чьей — то одержимостью. Чьей — то погибелью. — Её голос дрожит, но она не отводит взгляда, и я внезапно перестаю дышать. — Я хочу быть чьей — то страстью, а не их тихой гаванью. Не их надежным партнером, который делает их привлекательными только потому, что я дочь Джона Логана. Я хочу быть той, в ком они теряют себя.

Я не могу оторвать от неё взгляда. В её глазах пылает огонь. Лунный свет отражается от её кожи, словно иней. Она невероятна. Но сейчас она также — оголённый провод, и мне нужно умерить этот огонь, прежде чем он поглотит нас обоих.

Я делаю вдох, наполняя легкие столь необходимым кислородом.

— Я понимаю, ты расстроена из — за того сообщения. Но прыгать с крыши лодочного сарая — не выход. Это просто безрассудство.

— Может, я хочу быть безрассудной хоть раз. Может, я устала от того, что все считают меня безопасной, маленькой, той, кого легко забыть.

— Господи, Логан, — хрипло говорю я. — Никто из тех, кто хоть раз тебя видел, не смог бы тебя забыть.

— Ты забыл.

Ее жесткий, бесчувственный взгляд что — то переворачивает во мне. Я подхожу ближе, но она снова смотрит на воду, изгоняя меня из своего поля зрения.

— Меня так легко забыть, что ты даже не вспомнил, как чуть не трахнул меня в канун Рождества, — бормочет она. А потом снова начинает смеяться, истерично и громко. — Мы почти переспали, Уайатт, а ты, черт возьми, ничего не помнил. Вот такой эффект я произвожу на людей. Они меня не хотят и забывают обо всём...

— Я помнил.

Она резко оборачивается и смотрит на меня.

— Что?

— На следующее утро. Я всё помнил. — От стыда у меня перехватывает дыхание, и мне приходится откашляться, прежде чем продолжить. — Я точно помню, что случилось той ночью на кухне. Я просто притворился, что забыл.

— Почему? — спрашивает она, ошеломленная моим признанием.

— Потому что я мудак, и знал, что, если открою эту дверь, мы никогда не сможем её закрыть.

У нее перехватывает дыхание.

— Конечно, я хочу тебя, — тихо говорю я.

— Хватит, — говорит она, но её голос дрожит. — Не нужна мне сейчас твоя хрень. Я сказала, что влюблена в тебя, а ты надо мной посмеялся.

— Ты сказала это, когда тебе было шестнадцать, а мне почти двадцать. Что я должен был ответить, Блейк? Ты была чертовски молода, и ты была частью моей жизни с самого детства. Но в тот момент, когда ты это сказала, все изменилось, и с тех пор я пытаюсь это забыть. Потому что между нами ничего не может быть.

— Почему нет?

— Потому что твой отец убил бы меня за это, а когда