Песня о любви - Эль Кеннеди

— А всеобщее внимание?

— Боже, нет. Я по — прежнему не хочу иметь с этим ничего общего. Я не против оставаться в тени, быть на вторых ролях. Но я была готова к более глубокой связи с кем — то. — Я слабо усмехаюсь. — А потом я выбрала самого поверхностного парня на свете. Я хочу сказать, что он борется за тостер с большей страстью, чем когда — либо боролся за меня или наши отношения. Это говорит мне все, что нужно знать о том, насколько глубоки наши чувства.

Уайатт крепче прижимает меня к себе. Я прислоняюсь к его плечу, вдыхая его пряный, дымный аромат. Боже, я становлюсь зависимой от него.

— Я совсем другой, — говорит он. — Раньше я думал, что если есть связь, то это оно. Мгновенный щелчок, родственные души, улетели в закат, музыка на фоне. — Он усмехается про себя. — Но в реальной жизни все не так. Мгновенная симпатия всегда угасала так же быстро, как и появлялась. Я устал путать химию с чем — то более глубоким.

На мгновение мы замолкаем.

— Можно я скажу тебе что — то личное, а ты не напишешь об этом песню? — спрашиваю я.

Уайатт поднимает руку и делает фальшивый жест пальцами.

— Честное слово автора песен.

— Я немного боюсь, что обо мне узнают. По — настоящему узнают. Каждый раз, когда кто — то приближается ко мне, мне хочется убежать. Будто я лучше останусь одна, чем рискну разочаровать их, когда окажется, что я не такая, какой они меня считали.

Его пальцы теперь теребят край моего пледа.

— Ага, я знаю всё о том, как разочаровывать людей. Особенно женщин. Я, наверное, худший кандидат для отношений.

Я поворачиваю голову, чтобы хмуро посмотреть на него.

— Почему ты так думаешь?

— Я просто не создан для этого. Для долгосрочных отношений. Вот почему я никому не позволяю привязываться ко мне. Меня это так бесит. Моя семья называет это страстью к путешествиям, потому что мне всегда нужно быть в другом месте, но дело не в самих путешествиях. — Он снова резко и прерывисто вздыхает. — Мой разум никогда не отдыхает. В голове такой шум, как будто бушует буря, которая никак не утихнет.

Я молчу, потому что хочу, чтобы он продолжал, и боюсь, что, если заговорю, он остановится.

— Я много витаю в облаках. Живу в собственном мире, особенно когда сочиняю музыку. Это единственное, что помогает мне сосредоточиться. Всё остальное кажется таким размытым. Словно я пытаюсь поймать дым пальцами. Я...

Уайатт замолкает, и я не могу удержаться — вытаскиваю руку из пледа и вкладываю свою ладонь в его. Хочу, чтобы он почувствовал что — то настоящее, чтобы знал, что я — не дым. Что этот разговор — не дым, и его не унесет ветром.

Он замирает на секунду, а потом расслабляется, и мой пульс учащается, когда он переплетает свои пальцы с моими.

— Думаю, именно поэтому я не могу уснуть. Мой мозг отказывается отключаться, и я лежу в темноте, в то время как все эти идеи, тревоги и недописанные песни переполняют меня. Иногда он становится таким громким, чертовски оглушительным, и я не знаю, как его утихомирить. И когда это происходит... — Его голос срывается. — Наверное, мне страшно.

— Страшно? — Моё сердце бьётся ещё быстрее. Кстати, о глубине. Кажется, я никогда ни с кем не заходила так глубоко. — Чего ты боишься?

Уайатт замолкает, но как раз в тот момент, когда я думаю, что он не ответит, он снова заговаривает низким, хриплым голосом.

— Что, если я покажу кому — то все свои темные стороны, весь этот беспорядок, хаос и дерьмо, в котором я погряз, и я перестану быть им нужен.

Я не могу представить мир, в котором кто — то не захочет Уайатта Грэхема. Он — всё, что меня всегда привлекало. Эта редкая комбинация силы и уязвимости.

— Думаю, тебе не о чем волноваться, — мягко говорю я.

— Я просто хочу сказать, что понимаю твое нежелание быть увиденной.

Я кладу голову ему на плечо, и на моих губах появляется усталая улыбка.

— По крайней мере, тебе есть что показать людям. У меня ничего нет.

Уайатт напрягается.

— В смысле?

— Я имею в виду, что я не такая уж необыкновенная. — Смущение щекочет горло, и мне приходится его проглатывать. — Я не крутой юрист, как Джейми, и не сногсшибательно красивая, как Алекс, которой платят миллионы долларов за фотки. Я не хоккейный вундеркинд, как Джиджи, и не талантливая балерина, как Айви. У меня нет никакого таланта или чего — то такого, от чего люди смотрели бы на меня с восхищением.

— Ты правда в это веришь? — Он поворачивается, глядя на меня сверху вниз этими глубокими зелёными глазами. — Что ты не необыкновенная?

— Я не... по крайней мере, по сравнению со всеми остальными.

— Никогда не сравнивай себя ни с кем, — говорит он. — Это верный способ разрушить самооценку. Если бы я сравнивал себя с другими певцами, я бы бросил музыку годы назад.

Он прав. Но легче сказать, чем сделать.

Снова наступает тишина, сопровождаемая очередным прохладным порывом ветра над пирсом. Мне становится неловко, что мне так уютно в моём коконе из пледа, поэтому я быстро разворачиваюсь и накрываю им нас обоих. Уайатт сначала протестует, потом принимает свою участь, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться ближе. Я боюсь, что он оттолкнёт меня, но он этого не делает.

— Это приятно, — наконец говорит он, так тихо, что я едва слышу.

— Что именно?

— Разговаривать под звёздами.

— Напишешь об этом песню?

— Может быть. — Я слышу улыбку в его голосе.

— Расскажешь мне ещё о своём мозге и всём этом хаосе? — Я наполовину шучу, но и отчаянно хочу узнать больше.

— Это может занять всю ночь, — легко отвечает он.

Так и происходит. Мы часами разговариваем на пирсе. Но мне не кажется, что прошло несколько часов. Мне кажется, что я моргнула, и внезапно над горизонтом появился первый намек на серо — голубой свет. Сидя в обнимку на шезлонге, мы слушаем плеск воды и пение ранних птичек на деревьях, наблюдая, как небо медленно окрашивается в розовые и оранжевые тона. Это завораживает.

— В городе таких рассветов не увидишь, — замечаю я.

Он поворачивает ко мне голову, и свет падает на его лицо, окрашивая золотым цветом резкую линию подбородка и щетину, из — за которой он выглядит одновременно старше и мягче.

— Ты всегда любила утро.