Полоса препятствий для одержимых - 1 - Екатерина Владимировна Ильинская

его пальцы — нет, не его, мои пальцы, но ведомые им — скользили по дереву. Так уверено и точно, как я сама бы вряд ли сумела. Как они знали, куда надавить, когда зажать, в какой момент отпустить, и это знание было совершенным, безупречным, как у мастера, который играл эту мелодию тысячи раз. И как я чувствовала каждое движение где-то глубоко внутри.

И самое странное — сейчас я могла это признать — мне понравилось. Несмотря на злость, несмотря на сопротивление, несмотря на то что я изо всех сил пыталась испортить музыку, — в самой глубине души, было что-то ещё. Удовольствие от того, что тобой управляют так умело и легко, делая частью чего-то большего, чем ты сама.

Нет, с флейтой и музыкой определённо было всё в порядке…

Сейчас в темноте Лабиринта я позволила себе вспомнить выступление во всех деталях. Снова. И снова. И снова. Его воля в моём теле. Его знание в моих пальцах. Его дыхание, совпавшее с моим, когда мы вместе создавали ту самую мелодию...

Хэй Фэн дёрнулся.

Я продолжила.

Флейта в руках. Моё дыхание. Звук, льющийся изнутри. Такой низкий и глубокий, что проникал в самую душу. Тёплое дерево под пальцами, отполированное до блеска. Губы, касающиеся края, чуть влажные...

В какой-то момент я перестаралась.

Я даже не поняла, что именно сделала не так. Просто вдруг темнота сгустилась, погасив половину светлячков. Тёмная ци ударила откуда-то сбоку, швырнув меня к стене, прижала с такой силой, что я вскрикнула и замерла в испуге.

Холод камня пробирал сквозь одежду, заставляя зубы мелко стучать. Но спереди обжигало. Жар исходил от Хэй Фэна, стоявшего в шаге. Слишком близко. Руки он поставил по обе стороны от моей головы, нависая сверху, и этот жар смешивался с ледяным холодом стены, создавая нестерпимый контраст.

Я чувствовала чужое дыхание на своём лице. Горячее, прерывистое, и с тем самым запахом, который уже успела запомнить навсегда: влажная земля после грозы, тёмный мёд и едва уловимая вишнёвая горечь. Запах заполнял лёгкие, словно лишал воздуха, и от этого кружилась голова.

В глазах демона больше не было карего цвета, под которым он прятал свою суть. Сейчас они стали бездонными, чёрными, как тьма Лабиринта, и в этой черноте, в самой глубине, начали разгораться багровые отблески, словно далёкий пожар, что вот-вот вырвется наружу. Я смотрела в них и не могла отвести взгляд, проваливалась, тонула.

Плечи Хэй Фэна напряглись. Голова была чуть наклонена, и я видела, как ходит кадык на его шее, как он сглатывал, сдерживая рвущуюся наружу ярость. Челюсти сжались ещё сильнее. На виске, под кожей, пульсировала тонкая жилка. И этот быстрый, бешеный ритм вторил моему собственному сердцу.

Хэй Фэн сдерживался. Изо всех сил сдерживался, чтобы не сделать то, что хотел. А чего он хотел, я боялась даже думать, но его напряжение чувствовала каждой клеточкой тела. По тому, как вибрировал воздух между нами, по едва уловимой дрожи, что передавалась от его рук, вдавленных по обе стороны от моей головы, по тому, что камень за спиной начал нагреваться от этой сдерживаемой мощи.

Колени задрожали так сильно, что, казалось, ещё мгновение, и я просто сползу по стене на пол. В ушах стоял только звук собственного прерывистого дыхания и его — рваного, как у загнанного зверя.

— Я же сказал, — произнёс он тихо. Голос шёл откуда-то из глубины, из самой тьмы, и от этого звука дрожали не только струны души и колени, но и, кажется, сами камни вокруг. — Не испытывай моего терпения. Не играй в игры, о которых ты понятия не имеешь.

Я сглотнула. Сердце мгновенно взяло разбег. Страх сковал тело и прижал к стене сильнее, чем тёмные ленты его ци, но вместе со страхом пришло что-то ещё. То, чему не находилось названия. То, от чего внутри разливался жар, совсем не похожий на тот, что обжигал, когда я злилась или смущалась. Другой. Глубокий. Опасный.

Демон был так близко. Я чувствовала его запах — влажную землю, тёмный мёд, вишнёвую нотку. Чувствовала силу, исходящую от его тела, такую мощную, что камень за моей спиной больше не был холодным. Видела каждую чёрточку его лица — резкие скулы, прямой нос, губы, которые обычно кривились в ленивой усмешке, но сейчас были сжаты в тонкую линию, почти белую от напряжения. В его бездонных глазах плясали золотистые искры — отражение моих светлячков, которые метались в панике и гасли один за другим, но всё ещё слабо разгоняли мрак.

— Зря ты считаешь, что находишься в безопасности. — Голос его стал тише, глубже, в нём проступили низкие, вибрирующие ноты, от которых у меня волосы на затылке зашевелились. — Из-за того, что я вчера пришёл на твои вопли, записала меня в герои-спасители? Забыла, кто я? Я убивал людей, Светлячок. Сотни. Тысячи. Я видел, как гаснут глаза, как кровь заливает землю, как души кричат, покидая тела. И мне не было жаль. Ни разу. Ни одного.

Он наклонился ещё ближе, и его дыхание мазнуло по моей щеке, а внутри всё сжалось.

— Думаешь, можешь безбоязненно играть с огнём? Ошибаешься, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось такое древнее, такое чудовищное, что сердце пропустило удар. — Ты нужна мне живой, относительно целой и достаточно сильной — и только. Чтобы пройти Лабиринт, чтобы дойти до вершины, чтобы сделать то, ради чего я здесь. Ты для меня — сосуд. Инструмент. Средство. Не больше, чем эта флейта у тебя на поясе. Думаешь, я буду плакать, если инструмент сломается? Я просто не дам этому произойти раньше нужного срока. А потом даже вспоминать не буду.

Он замолчал, и тишина стала невыносимой и очень страшной. Я слышала, как гулко и часто стучит моё сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Воздух между нами загустел настолько, что потребовалось бы стократное усилие, чтобы сдвинуться хоть на волос. Я не пыталась сдвинуться, но хотела отвести взгляд и не смогла. Его глаза, чёрные, бездонные, держали крепче любых оков. Рука непроизвольно дёрнулась, пальцы вцепились в рукав собственного ханьфу, сминая ткань, ища хоть какую-то опору, но опоры не было. Только камень за спиной и Хэй Фэн передо мной. И от него было не убежать и не спрятаться.

— Об остальном заботиться я не обязан. И не хочу. Ни о твоих чувствах, ни о твоих мыслях, ни о том, что ты там себе воображаешь. Я тебе