Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

На ней словно за ночь высохла вся прежняя мягкость. Платок сбился, лицо осунулось, руки лежали на коленях, а на руках — детская рубашка Оленки. Та самая, выцветшая, маленькая, хранившая запах не ребёнка, конечно, а памяти, которую слишком долго держали у сердца и не давали ей стать прошлым.

Агафья не плакала. Слёзы, видно, закончились ещё там, у открытой трещины, когда голос, похожий на Оленкин, попросил отпустить. Теперь она просто сидела и смотрела на корни, будто наконец увидела не дверь к дочери, а то место, куда почти впустила чужую древнюю жадность.

Марья подошла к ней не сразу.

Все ждали. Даже Клава перестала шуршать тетрадкой. Тихон втянул голову в плечи, Параска сжала губы, а Велеслав сделал едва заметное движение, словно хотел быть рядом, но остановился. Дальше Марья должна была идти сама.

Агафья подняла взгляд первой.

— Я украла у тебя волю.

Голос у неё был глухой. Без привычной ласковой округлости, без пословиц, без мягкой улыбки, которой она раньше прикрывала каждую чужую границу.

— Да, — сказала Марья.

Агафья опустила глаза на рубашку.

— Я назвала это судьбой.

— Да.

— Я не прошу прощения. Не имею права.

Марья долго молчала.

Ей хотелось злиться. Очень хотелось. Проще было бы накричать, вырвать рубашку, бросить Агафье в лицо все слова, которые копились с того самого колодца, где мягкая рука поправила травинку в её корзине. Проще было бы сделать из Агафьи злодейку без боли, без лица, без пустой детской кружки в доме.

Но перед ней сидела женщина, которая потеряла ребёнка, а потом позволила чужой силе носить его голос. Это не отменяло вины. Не смягчало украденного согласия. Не возвращало Марье спокойного утра, венка, права пройти в лес просто за травами, а не в чужой обряд.

Но делало правду сложнее.

— Прощение не выдают сразу, — сказала Марья наконец. — Это не отвар от кашля. Выпил ложку — и полегчало. Ты сделала больно не только мне. Ты открыла дверь тому, что могло забрать деревню, лес, заводь и всех, кто попался бы под корни.

Агафья кивнула.

— Знаю.

— Нет, — Марья покачала головой. — Теперь знаешь. А тогда ты не знала. Тогда ты решила, что твоя боль важнее чужой воли.

Агафья закрыла глаза, будто каждое слово ложилось туда, где уже ничего нельзя было защитить.

Велеслав подошёл ближе.

— Её нужно отдать лесному суду.

Агафья даже не вздрогнула. Похоже, ей было всё равно, кто будет судить — лес, деревня или собственная память, которая уже начала и явно не собиралась останавливаться.

Марья повернулась к Велеславу.

— Нет.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Она открыла путь Корневищу.

— И начала среди людей. Через сваху, через домового, через деревенские слухи, через каравай. Значит, перед людьми тоже ответит.

Яга хмыкнула.

— И перед лесом. Одно другому не мешает.

— Значит, так, — сказала Марья. — Агафья остаётся жива. Но свахой больше не будет. Никогда. Ни одной нитки, ни одного венка, ни одного «судьба лучше знает». Год у Яги на границе. Пусть чистит старые знаки, восстанавливает рябиновые обереги и помогает тем, кого лесные шёпоты попытаются обмануть.

Яга прищурилась.

— Год?

— Мало?

— Для начала сойдёт.

Клава подняла руку.

— А можно ей выдать дорожную ленту очищения? У меня есть болотная, очень символичная.

— Нельзя, — одновременно сказали Марья, Яга и Велеслав.

Клава обиженно убрала руку.

Агафья медленно поднялась. Детская рубашка всё ещё была у неё в руках. Она подошла к корням дуба, опустилась на колени и положила ткань у самого ствола. Не как приманку. Не как плату. Как прощание.

— Спи, — прошептала она.

Лес ответил тихим шелестом.

Впервые за все дни в этом шелесте не было ни зова, ни насмешки, ни чужой воли. Только печаль, старая, глубокая и уже не требующая крови за то, что однажды случилась.

Обратная дорога к Заречью началась молча, но долго молчать деревня, конечно, не умела.

Первой не выдержала Параска.

— Я сразу сказала, что каравай подозрительный.

Ульяна, шедшая рядом, удивлённо на неё посмотрела.

— Ты сказала, что каравай красивый и его надо поставить в центр стола.

— До того, как он проявил характер, — строго ответила Параска. — Нормальный хлеб характер не проявляет. Он лежит.

— Иногда черствеет, — вставил один из мужиков.

— Черствеет молча, — отрезала Параска. — Это главное.

Клава, плетущаяся сбоку с мокрой гирляндой через плечо, тяжело вздохнула.

— У каравая был слабый художественный замысел. Корни — хорошо, но без лент всё выглядело недоделанно.

Фрол немедленно возмутился:

— После сегодняшнего я официально запрещаю любые свадебные обряды у воды на сто лет.

— Ты не можешь запрещать свадьбы у всей воды, — сказала Меланья.

— У своей могу.

— А если кто-то захочет романтично у заводи?

Фрол побледнел под тиной.

— После твоего пения никто не захочет романтично у заводи.

Меланья раскрыла рот.

Вся толпа одновременно повернулась к ней.

— Нет, — сказал Демьян.

— Даже не пробуй, — добавила Параска.

— Вырази обиду взглядом, — посоветовала Марья.

Меланья обиженно вздёрнула подбородок и выразила взглядом столько трагедии, что ближайшая лягушка икнула и спряталась под лист.

Марья шла впереди и слушала всё это с неожиданным спокойствием. Ещё вчера подобная суета довела бы её до желания раздать всем по травяному отвару — успокаивающему, горькому и в больших дозах внушающему уважение к тишине. Сейчас же этот нелепый шум казался признаком жизни. Люди спорили, нечисть ворчала, Клава пыталась спасти эстетику катастрофы, Параска переписывала собственную память в более выгодную сторону.

Мир возвращался.

Криво, шумно, с тиной в волосах и недопечённой мудростью, но возвращался.

Велеслав шёл рядом. Не по необходимости. Нити больше не было, и расстояние между ними стало совершенно добровольным. Марья заметила это не сразу, а когда заметила, зачем-то сказала:

— Можешь идти ближе. Я уже не заразная невеста.

Он повернул к ней голову.

— Я не считал тебя заразной.

— А зря. От меня люди начинают думать.

— Это опаснее многих болезней.

Марья посмотрела на него с подозрением.

— Ты опять шутишь?

— Наблюдаю.

— Всё ещё неудобно отличать.

На ветке впереди вспорхнула сорока. Та самая или её такая же болтливая родственница — Марья уже не различала. Птица раскрыла клюв, явно собираясь объявить нечто громкое и разрушительное.

Вся толпа подняла головы.

Даже