Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

Из комнаты доносится:

– Маам! Пап! А динозавра большого можно? Он только чуть-чуть большой!

– Можно, – отвечает Гордей, не сводя с меня глаз. – Варя. Вещи.

Я сглатываю.

Ноги сами несут в спальню. Открываю шкаф, взгляд цепляется за пижаму, сложенную на верхней полке, за старый спортивный костюм.

В голове шумит.

В сумку летят паспорт, полис, зарядка, пачка моих вечных таблеток, тёплые носки, халат. Зубная щётка, расчёска. Всё как-то хаотично, будто я собираюсь не в больницу, а в эвакуацию из собственной жизни.

- 41 –

* Гордей *

В задумчивости веду машину и смотрю на дорогу так, будто от этого зависит не только маршрут до дома, но и то, чем всё это вообще закончится.

Фары выхватывают мокрый асфальт, белую кашу по краям, редкие фигуры на переходах.

Сегодня у всего будто какое-то другое значение. Словно я не сына домой везу, а тащу на плечах сразу всё. И Варю с ее проблемами и свои страхи.

Лёва на заднем сиденье болтает без остановки.

Например, про то, что в скорой, наверное, есть сирена и мигалки, и как вообще круто было бы однажды в ней прокатиться, если, конечно, не болея по-настоящему, а просто так, для интереса.

Он не понимает до конца, что произошло.

И слава богу.

Для него всё пока складывается в простую, детскую, почти праздничную картинку: мама поехала к врачам, папа забрал его к себе, впереди ночёвка, мультики и что-то вкусное.

Нормальная история для ребёнка. Даже счастливая.

Пусть так и будет.

Хоть кто-то в этой машине сегодня имеет право не понимать всей глубины сложившейся задницы.

А у меня перед глазами до сих пор Варя.

Белая, как простыня. Губы с синевой. Глаза огромные, какие-то… загнанные. Будто её не в больницу везут, а на расстрел.

И этот взгляд… он ведь не про обиду был. Не про то, что я надавил, вызвал скорую, прижал к стенке.

Он был про страх. Самый обычный, человеческий страх.

Меня от одного воспоминания о нем душит.

Настолько, что хочется остановиться где-нибудь на обочине и просто врезать кулаком по рулю. От этого бессильного, тупого ужаса, который мужик обычно никому не показывает, пока не останется один.

И я держусь. Чтобы сына не напугать, да и вообще... Нельзя же.

Потому что если я хотя бы на секунду расслаблю хватку, меня самого накроет так, что мало не покажется. А мне сейчас нельзя разваливаться. У меня на заднем сиденье сын. У меня в больнице женщина, которую я, видимо, так и не перестал любить, как бы ни убеждал себя в обратном. И если я сейчас начну жалеть себя, вспоминать, бояться, представлять варианты, то толку от меня будет как от сломанного домкрата.

И ведь самое смешное, что я понимаю её упёртость.

Как ни странно, очень понимаю.

На её месте я бы, скорее всего, поступил так же. Может, даже хуже.

Потому что когда тебе врачи говорят про обследование и стационар, то ты ведь слышишь не это.

Ты слышишь совсем другое.

Ты слышишь:

«Сейчас мы у вас найдем что-то такое, после чего жить по-старому уже не получится».

А иногда и правда не получится.

Больница, если по-честному, для многих — это не место, где спасают. Это место, где могут озвучить приговор. Вежливо. С анализами, снимками.

Всё корректно. И очень культурно.

Только после этого человек выходит на улицу уже не тем, кем заходил.

Вот потому люди и тянут до последнего.

До отпуска, Нового года, до зарплаты. Опять же, до понедельника.

Я бы и сам так сделал. Сто процентов.

Потому что никто не хочет добровольно идти проверять, не заканчивается ли у него запас времени.

Нормальный мужик вообще не любит, когда его ставят в позицию слабого. Нам проще ногу сломанную перетянуть и дальше идти, чем признать, что внутри что-то не работает так, как должно.

Проще злиться, материться, упрямиться, чем сесть напротив врача и услышать: «вам нельзя», «вам надо беречься», «вам теперь с этим жить».

И да, у каждого из нас есть этот долбаный синдром бессмертия.

Иначе бы люди просто с ума сошли.

Если бы каждое утро просыпались с мыслью, что сердце может встать или тромб может оторваться.

Так не живут.

Так только ждут смерти, а это уже не жизнь, а дежурство у собственного гроба.

А мы не ждём. Мы работаем. Рожаем детей. Орем друг на друга. Строим дома. Ссоримся, миримся, тащим пакеты, смеёмся над мультиками.

И почему-то каждый раз уверены, что у нас ещё есть время всё исправить. Всё договорить. Всё долюбить. Долечить.

Наверное, именно этот самообман и держит людей на плаву.

Помогает не лечь лицом в пол от постоянного ужаса.

Позволяет верить в лучшее даже тогда, когда врачи уже смотрят не так, как раньше.

Не отчаиваться, даже когда где-то внутри ты уже понимаешь: там, впереди, может быть не бесконечность, а очень конкретный обрыв.

А человеку так нельзя. У него дети, работа, мать, кредиты, огород, ремонт, кошка рожает.

Вот и бежит дальше, делая вид, что обрыва нет. Пока однажды нога не соскальзывает.

Я крепче сжимаю руль. Одергиваю себя. Не смей даже думать об этом как о варианте, Рыков.

– Пап? – доносится сзади. – А у тебя дома большой телевизор?

– Большой вроде, – отвечаю, прочищая горло.

– А пицца правда будет?

– Если один очень разговорчивый мальчик сейчас перестанет прыгать по сиденью и нормально пристегнётся, то будет.

– Я вообще очень хорошо сижу! – тут же обижается он.

Смотрю в зеркало заднего вида.

Сидит он, конечно, «очень хорошо».

Нога на сиденье, комбез расстёгнут до середины, варежка уже где-то одна съехала, глаза сияют. Весь из движения, вопросов и какого-то немыслимого доверия к миру.

До идиотской, почти болезненной дрожи в груди — мой.

И от этого, как назло, ещё сильнее хочется кого-то убить за все потерянные годы. Себя — в первую очередь.

За то, что поверил в удобную для себя версию.

А теперь смотрю на пацана в зеркале, как будто пытаюсь жадно догнать все пропущенные годы одним взглядом.

Он в этом зеркале маленький ещё. Совсем. А я уже вижу и то, как будет подростком щуриться, и как челюсть у него станет жёстче, и как плечи раздадутся. И от этого внутри всё одновременно рвёт и собирает заново.