Бывший, которого невозможно заблокировать - Мариэль Сальвия

Глава 29. Марк

Марк стоял на крыше старого здания в центре города и смотрел вниз на заснеженные улицы.

Там, внизу, зажигались вечерние огни. Тысячу лет он отворачивался от этого зрелища в каждом городе и в каждом веке. Сегодня он заставлял себя смотреть. Пока она жива, пока есть хоть тень надежды, он будет смотреть на вечерние огни.

Он оставил пальто в её мастерской. Смерть ушёл, чтобы восстановить то, что он растратил за дни вмешательств в её судьбу. Каждое из них стоило ему частицы древней сущности, позволявшей держать физическую форму. Он собирал себя по крупицам, как собирают воду ладонями, и знал, что этого всё равно не хватит.

А противник рос и набирался сил. Марк чувствовал это на расстоянии, как чувствуют приближение грозы. Каждый день доверия, который Мира отдавала существу с именем Лев, делал того сильнее. Тысячу лет назад его собственный Жрец разрушил этот союз коварством. Теперь готовился завершить начатое, не просто убить, а стереть. Лишить её душу самой возможности родиться снова и вспомнить.

Марк закрыл глаза и нашёл тончайшую нить, сотканную из тысячи лет любви, пережившей все забвения. Нить дрожала, где-то там, в городе под зимней ночью. Мире было страшно. Но явиться к ней напрямую он не мог.

Предатель чувствовал его приближение, их тоже связывала своя нить, ровесница первой, сплетённая не из любви, а из ненависти.

Марк вспомнил день, когда прозрел, слишком поздно, чтобы предотвратить. Ближайший советник, его доверенный Жрец. Смерть сам ввёл его в дом, сам подпустил к ней и не заметил, как под маской преданности растёт голод. Город заплатил за его слепоту сполна, от него не осталось даже руин. Пустота и болото.

И она заплатила.

Марк так хорошо помнил её лицо, не нынешнее, а первое. И её последний взгляд перед ударом, в нём не было никакого упрёка. Было прощение, и это прощение жгло его тысячу лет сильнее любого проклятия. Она простила. Он себя — нет. Не смог. Даже если бы захотел не смог.

С тех пор Смерть смотрел, как её душа рождается снова и снова. Новое лицо и имя, чистая, не отягощённая память. И каждый раз предатель успевал первым. Плёл новую паутину, расставлял капканы. Приближал её встречу со Смертью, в своем больном извращённом сознании. И убивал его любовь раньше, чем она вспоминала о себе всё.

Но в этом воплощении что-то поменялось.

Упрямая насмешливая Мира сопротивлялась и задавала кучу вопросов. Требовала доказательств. Не верила на слово никому, включая Марка, и Смерть, тысячу лет мечтавший о её доверии, впервые был благодарен за недоверие. Ведь именно оно держало её живой.

Но оно же и подгоняло врага. Почуяв, что она может его разоблачить, может догадаться, по-настоящему узнает своего мужа, Жрец неизбежно бы избавился от неё, как всегда умел, быстро, лживо и грязно.

Марк позволил себе на мгновение вернуться в этот короткий, по его меркам, неизмеримо короткий, срок рядом с ней. Морозный переулок, где Мира рассмеялась его нелепой шутке. Её ладони, которые он грел в своих. Её лоб на его плече в мансарде над часовой мастерской, и ладонь, которую он положил ей на талию, как кладут руку на пламя свечи, чтобы ветер не задул.

Каждая её инкарнация несла крупицу той изначальной души. И каждая была новой, со своим характером, упрямством, смехом. Смерть любил её тысячу лет, и заново, каждый раз, влюблялся впервые.

Мысль его скользнула по городу, туда, где сейчас находилась Соня. Преданная, отчаянная подруга, влезшая в это расследование с бесстрашием человека, который боится и делает.

От того места шла волна острого ужаса. Предатель сделал ход.

Марк сжал кулаки, и тысячелетняя ярость, спрессованная бессилием, поднялась в нём ровной тёмной волной.

Существовало правило. Древняя граница между его природой и миром живых, установленная раньше, чем он сам осознал себя. Направлять — можно, предупреждать — можно, отводить чужую руку — можно. У всего есть цена, но всё-таки можно пытаться. Но вмешиваться напрямую, менять сам ход событий собственной силой — нельзя. Никогда. Ни для кого.

Смерть соблюдал это правило дольше, чем существовали все нынешние языки Земли.

Цену нарушения он не знал точно и не позволял себе думать о ней долго. Часть его сущности или силы. Или что-то большее, о чём догадываться было страшнее, чем действовать. Смерть, не задумываясь, пожертвовал бы своей жизнью, но у него её не было. Это был удел смертных людей, ему не подвластный.

Но выбора не осталось. Соня рисковала собой ради женщины, которую он любил дольше, чем существовало само человечество. Допустить, чтобы её преданность обернулась смертью на заброшенном складе, он не мог.

Марк по крохам притягивал к себе свои силы, вокруг сгустился и потяжелел воздух. Фонари внизу замигали нервно, как мигают огни, когда рядом проходит то, чему нет имени в человеческих языках.

Смерть вспомнил свадьбу. Настоящую, не тот обман с подменённым женихом, что показали Мире в её снах. Алтарь из тёмного зеркального камня. Её руку в своей. Клятву. «Хранить не только в жизни, но и за её пределами». Эта клятва держала его тысячу лет. Теперь она вела его через границу.

Он позволил себе последнюю секунду прощания с правилом, с прежним собой, с тем порядком вещей, в котором прожил вечность.

А потом произнёс вслух, то ли себе, то ли древним силам, которые призвал, то ли врагу, который в эту самую минуту готовил новый удар.

— Я обещаю, что нарушу правило один раз. Только один.

XIVвек

Мор пришёл в город по реке с баржей зерна. И за первую неделю Смерть провёл через границу больше душ, чем за предыдущие десять лет. Он работал дом за домом, день и ночь. Впрочем, день и ночь смертных давно слились для него в одно серое «сейчас». Город закрывал ставни, жёг можжевельник, рисовал кресты на дверях и дышал через раз.

Навстречу Смерти бесстрашно выходила только лишь одна женщина, и когда он видел её, сам не зная почему, начинал улыбаться.

Её звали Агнешка, старая травница с окраины, костлявая, быстроногая, с вечно обожжёнными о котелок пальцами. От мора её травы не спасали, и она это знала лучше всех. Поэтому просто сидела с умирающими, давала надежду, не оставляла одних, держала за руки, поила водой с мятой, не от болезни, для вкуса, чтобы последний глоток не вышел горьким и сухим.