Бывший, которого невозможно заблокировать - Мариэль Сальвия

Смерть впервые заметил Агнешку на третью неделю мора, в доме кожевника, где умирали все шестеро детей. Он пришёл за старшей дочерью и увидел, что у постели сидит старая женщина, держит девочку за руку и рассказывает о том, какая за рекой в этом году уродилась земляника, и как сладко им будет, когда они её соберут и съедят.

Девочкина нить истончилась и порвалась на слове «земляника». Душа вышла лёгкой, не выдранной из тела ужасом, а выскользнувшей, как выскальзывают из натопленной избы в летнюю ночь.

Травница закрыла девочке глаза, обернулась в его сторону, в пустой угол, где он стоял и сказала сердито:

— Мог бы и подождать до конца про землянику. Две минуты у тебя было.

Смерть замер. За триста лет с мастерской в Чёрном граде, с того «подожди, мне осталось доделать глаза» никто не говорил с ним так. Он всмотрелся в травницу по-настоящему, глубже кожи и костей, туда, где у смертных хранится то единственное, что он умел узнавать безошибочно.

И узнал.

Душа была та же. Обкатанная новой жизнью, одетая в чужое лицо, без единого воспоминания, но та же самая, как та же река подо льдом только другого года.

Смерть нашёл её уже в третий раз. И в третий раз, так поздно: не девочкой, не девушкой, а взрослой, сложившейся, вросшей в свою жизнь. Он опять опоздал к началу. Тот другой, следивший за её перерождениями так же неотрывно, как он сам, всегда узнавал первым. Но здесь, в вымирающем городе, того пока не было. Пока.

Смерть остался в городе.

Он и так работал бы здесь, мор не оставлял другого выбора, но теперь он работал рядом с ней. Они обходили одни и те же дома. Агнешка со своей мятной водой, Смерть со своей границей. Она сидела у изголовий и провожала до порога, он принимал за порогом и вёл.

Недели через две она стала безошибочно чувствовать его приход, всегда поворачивалась к пустому углу и кивала, как доброму другу.

— Ты сегодня какой-то тяжёлый, — говорила она в пустоту, растирая поясницу. — Устал? Вот и я устала. Ничего. Кто-то же должен.

Смерть не показывался ей. Не позволял себе, в прошлый раз его форма, его вечера, его огни закончились чёрным залом и лужей крови на каменных плитах, и он поклялся больше не приближаться первым. Он просто был рядом. Слушал, как она говорит. Заучивал её новый голос, и где-то в глубине того, что можно было назвать его душой, знал, что скоро придётся забыть и его.

Однажды ночью, в доме бондаря, она уснула сидя, уронив голову на край чужой постели, и он, не удержавшись, единственный раз за всё то лето, коснулся невидимой рукой её обожжённых пальцев.

Агнешка улыбнулась во сне и пробормотала что-то неразборчивое. Одно слово. Смерть не разобрал его, и триста лет потом уговаривал себя, что это было не имя.

А в августе в город пришёл проповедник.

Молодой, светлоглазый, с прекрасной речью. Он не боялся мора, ходил по площадям без можжевеловой повязки, и одно это давало ему в глазах вымирающего города власть большую, чем у царя. Он говорил, что мор — кара и его накликали. И что среди горожан живёт та, что снюхалась с самой Смертью. «Вы её видели, она разговаривает с пустыми углами, входит в чумные дома и выходит живой, глаза не прячет, конца не боится. Отчего это она не боится, добрые люди? Кто не боится волка? Волчья жена».

Город, которому нечем было дышать, вдохнул эту историю всей грудью.

Смерть почувствовал беду за полдня по тому, как стянулись нити, но правило держало его, как ошейник, давило горло.

Он успел лишь к концу.

Агнешку не убили огнём, на костёр у вымирающего города не хватило ни дров, ни порядка. Просто камни, толпа и десять минут человеческого отчаяния, которому наконец дали имя всех их бед.

Удивительные всё-таки существа — люди.

Проповедник стоял с краю и не бросил ни одного камня. Он смотрел через площадь, не на убитую травницу, а поверх неё, туда, где стоял Смерть. Его взгляд говорил яснее слов: «Видишь? Мне даже не нужно к ней прикасаться. Достаточно рассказать смертным правильную историю».

Нить порвалась быстро. Единственное возможное милосердие того скорбного дня, что Смерть мог себе позволить.

Он принял её душу и понёс через переход, уходя гораздо дальше, чем позволяло правило, оттягивая последний шаг, за которым её ждало новое забвение и новое рождение вслепую.

И там, на самой черте, где души на мгновение вспоминают всё, что с ними было в любых жизнях, её душа узнала его.

Не травница Агнешка, и не та первая, из мастерской у реки. А вся она целиком, сквозь все жизни разом, посмотрела на Смерть и сказала, как говорят старому другу, задремавшему у твоей постели:

— А, тихий гость. Долго же ты. Ну ничего, в другой раз.

И шагнула за черту прежде, чем он успел ответить.

Смерть стоял на границе один, существо, которому некому было рассказать, что с ним только что произошло, и впервые за всё своё существование он понимал смертных, воющих над свежими могилами.

Потом Смерть вернулся в город и нашёл проповедника.

Его Жрец ждал его на пустой площади, не убегал и не прятался. Такие никогда не прячутся, спрятаться значит признать.

— Правило, — напомнил Жрец вместо приветствия, и в его светлых глазах не было ни торжества, ни страха. Только внимание. — Ты не можешь мне ничего сделать, мой друг. Ты можешь только смотреть. Как и я.

— Однажды, — сказал Смерть, и от его голоса на площади погасли все факелы разом, — она вспомнит меня раньше, чем ты успеешь рассказать свою гнилую историю. Один-единственный раз, и тебе не хватит всех твоих масок.

— Возможно, — легко согласился Жрец. — Вечность длинная. Посмотрим, чья история терпеливее.

Мор ушёл из города к первому снегу. Люди открыли ставни, стёрли кресты с дверей и постарались забыть площадь, и травницу, и камни, которые они бросали, и лето, когда город дышал через раз.

Они забыли. Люди хорошо умеют забывать.

Помнили только двое. Оба — слишком хорошо. Один — пока помнилось.

Глава 30. Мышеловка для Миры

Мира стояла перед дверью в квартиру Сони уже почти час. И даже понимая, что никто не ответит, продолжала раз за разом набирать подругу. От приглушенной вибрации из глубины квартиры