Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева

был, будто вызов принял, разорвал в нетерпении завязки её кирасы, стащил рубаху, по вороту порвав, жадными голодными поцелуями покрыл молодое сильное тело, стиснул в крепких ладонях большую тяжёлую грудь, и вошёл грубым толчком — бабы любят мужскую силу! И всё понял сразу, как она, не вскрикнув, лишь вздрогнула, выдохнула тяжело, до боли вцепившись ему в плечи. Остановился, с трудом дух переводя, вгляделся в бронзовое лицо, которое теперь не было спокойно, как степь в ночи.

— Что же не сказала? — спросил с сожалением. Протянул руку, отёр слезинки с её щёк.

— Ты не спрашивал, — тихо отозвалась она.

И горячая волна раскаяния захлестнула его, целовал и просил прощения, нежен, ласков был и после долго не отпускал её, закрывал от холода своим телом.

— Костёр погаснет, — прошептала она.

Встала, подбросила веток, подняла рубаху свою, надела. Отёрла подолом кровь с ноги. Крови в ту осень много было, пятном больше на рубахе, пятном меньше, кто считать станет? Села, принялась заплетать растрепавшуюся косу. Сван Молот подошёл, нерешительно обнял за плечи.

— Прости, — повторил, — кабы я знал…

— Да полно тебе! — улыбнулась она. — Сама так хотела.

— Не сердишься? — Его рука коснулась её волос, погладила.

— Да чего там? — пожала она плечами. — Я не в убытке. Не смертельно ранена.

— Не в убытке? — рассмеялся он. — Правда? — потянул её к себе, поцеловал крепко. Она отозвалась, обняла, прижалась к нему, большая, тёплая, и, чувствуя, как вновь поднимается в нём желание, отстранил её Сван Молот. В дозор ведь их поставили. А они что? А если враги?

— Что, останешься со мной, Медведица? — спросил он. — Давно к тебе приглядываюсь. Мне такая нужна.

— Слепой ты, Сван, — покачала она головой, — это я к тебе приглядываюсь давно. Это мне такой, как ты, нужен.

С той ночи они не расставались. Он всё узнал про неё, про то, как потеряла родных в стычке с разбойниками, как сестру её старшую, Осинку, сначала обесчестили, потом убили, как матери перерезали горло, а отца зарубили мечами. А её, десятилетнюю, просто бросили в овраг, подыхает пусть, волкам на забаву.

А она выжила. Всю израненную, с переломанными руками и ногами, подобрали охотники, выходили, дивясь, как можно так над дитём галиться. Первую зиму с ними и прожила, а потом тот, что постарше, в город свёз к тётке своей, при ней и осталась Медведица, за кусок хлеба убирала, стряпала, стирала. Тётка не обижала, кормила сытно, одевала чисто, когда и грошик давала.

Так три года прожила с нею девочка, а как собрался старший тёткин сын на службу в царскую армию, так ревмя ревела, просила и её отпустить тоже, сулила отработать, вернуть долг. А тут как раз племянник воротился с зимних промыслов. «Пусти её, — велел тётке, — не жить ей ровно, ежели ратную науку не изведает. Только так сможет на земле укрепиться и выстоять», — и шкурками пушными оплатил службу Медведицы.

Три года училась ещё и три служила в войсках Лемурийского царя, а потом пошла воевать, туда, где платят. А денег себе оставляла самую малость, им отсылала, тётке и племяннику её, что подобрал когда-то умирающую девочку и к жизни возвратил. Вот и вся корысть была в её службе королю Руаны.

Да только не успела родить Медведица ни сына, ни дочку. Как решено было, морем в обход пошли. Там и раскидало их. Расхлестали их отряд вчистую солдаты Пиара, кто успел на ладьи сесть, кто на берегу остался.

До последнего он видел её в дыму и огне сражения. В кольцо их взяли, Сван Молот на прорыв пошёл, один оттеснил троих, и она против троих одна билась. И уже отбросил врагов, к ней рванулся, как с полдюжины их привалило, и остался держать удар, ей лишь крикнул, чтобы отходила к морю.

Проглядел, сзади враг подкрался, ударил по голове, по спине рубанул, и, заливаясь кровью, падая в небытие, успел увидеть, как кричит она, рвётся вперёд, бьётся яростно. И всё. В себя пришёл лишь через сутки. Свои подобрали, перевязали рану, воды дали. Вернулись обратно, не прошли морем, засада ждала их.

Воины Пиара вперёд ушли, и остались руанцы хоронить павших товарищей. Тогда-то и сказали ему, что не было на ладье Медведицы, тут она, среди погибших. А погребальный костёр уже пылал, ночь превращая в день, и не разобрать было в огне, чьи тела сгорают в нём. Потом возле берега отыскал Сван Молот её пробитые мечом окровавленные доспехи. Страшный смертельный удар нанёс чей-то меч, разрубив сталь. Не выживают после таких ударов.

И пришлось принять страшную правду. Вот пустые доспехи, а тело её, обмытое и убранное, там, на ложе погребального костра. Погибла Медведица. Два дня не уходил он, пока горел огонь, хороня павших, и когда пламя горой янтарных углей обратилось, низко поклонился этому месту и пошёл туда, где стонала, взятая в кольцо осады, столица.

Всё внутри него выгорело с тем костром. До сей весны, вновь в зиму обратившейся, когда посмел мечтать дерзко и напрасно о руанской королеве.

— А я, последнее, что увидеть успела, как рванулся ты к морю, к стоявшей у причала ладье, — вспоминала Медведица, — после уж оттеснили меня вороги и не видела тебя. Слышала, что кричал, чтоб на ладью садилась. И не знала, что один против полдюжины бьёшься.

— А дальше что было? — Сван Молот не отрывал от неё взора.

Они стояли у костра на площади, и в этом огне, мирном, призванном обогреть воинов в морозную ночь, другое, погребальное пламя виделось им.

— Меткий удар супостата пробил кирасу, и очнулась я уже на лодке. Подобрал меня глухонемой рыбак с острова Форс, падальщик, кошели сбирал с мёртвых, — продолжала рассказывать Медведица, — и в той лодке был Хольгер, сильно обожженный, с пробитой грудью, он был ещё жив. По ладьям, плывущим к столице, солдаты Пиара открыли огонь с баллист, и горящее ядро пробило днище того корабля, на котором, как я думала, был ты, Сван, — закончила она.

— Это Хольгер тебе сказал? — охнул Сван Молот. — Да как же он мог сказать, что я был там, коль меня там не было?

— Он сказал, что все погибли, все, — Медведица отвернулась, смотрела на огонь, — я была так слаба, что едва могла спросить