Черная метка для графини - Ольга Баринова

тело пронзает боль. Метка на руке горела, пульсировала, и сквозь закрытые веки она видела алый свет — такой яркий, что, казалось, он проникает сквозь плоть и кости.

— Алисия! — крикнул Джейкоб, пытаясь прорваться к ней, но невидимая сила отбросила его назад, прижала к стене. — Алисия!

Она открыла глаза.

Шкатулка раскрылась. Свечи в часовне взметнулись вверх, пламя их стало белым, и в этом свете Алисия увидела то, что лежало внутри.

Древний, пожелтевший, исписанный теми же письменами, что и на стенах склепа, свиток.

— Читай, — крикнул капеллан и затянул молитву. Отец Бенедетто вторил ему.

Алисия взяла свиток дрожащими руками. Развернула.

Слова были на древнем языке, но она понимала их — каждое, будто знала с рождения.

— «Я, Элеонора Вэнс, последняя жрица рода, перед смертью заклинаю…» — ее голос дрожал, но она читала дальше, чувствуя, как каждое слово отдается в Метке болью и освобождением.

Стены часовни задрожали. С потолка посыпалась известка.

— Продолжай! — крикнул священник.

— «Кровь Вэнсов, пролитая в ненависти, питает проклятие. Кровь Вэнсов, пролитая в любви, разрушает его. Пусть тот, кто любит, засвидетельствует свою любовь. Пусть тот, кого любят, примет жертву. И тогда цепи падут».

Метка на ее руке вспыхнула в последний раз — и погасла.

Черные линии, покрывавшие руку, исчезли, будто их и не было. Только тонкий белый рубец от кинжала напоминал о том, что здесь только что была рана.

— Все, — прошептала Алисия, опускаясь на колени. — Все кончилось.

Она почувствовала, как невидимая сила отпустила ее, и руки Джейкоба обхватили ее, прижали к груди.

— Жива, — бормотал он, целуя ее волосы, лицо, губы. — Жива, слава Всеблагим…

— Жива, — повторила она, смеясь сквозь слезы. — И свободна.

Алисия бросила взгляд на книгу. Медные застежки потускнели. Книга выглядела... обычной.

— Что с ней? — спросил Джейкоб.

Отец Бенедетто, опираясь на плечо стражника, подошел ближе. Провел пальцем по корешку — золотая искра не вспыхнула.

— Она опустела, — тихо сказал священник. — Проклятие питало ее. Кровь Вэнсов, страх, ненависть — вот чем она жила. Теперь, когда проклятие снято, ей нечем дышать. Она не уничтожена, дитя мое. Она просто... уснула. Навсегда.

— Значит, она использовала меня, — прошептала Алисия. — Вернула в прошлое не чтобы спасти Лили. А чтобы я сама стала жертвой. Чтобы моя кровь на алтаре довершила ритуал.

— И просчиталась, — усмехнулся Джейкоб.

Алисия посмотрела на свои чистые ладони.

— Сожгите ее, — сказала Алисия. — Чтобы никто больше не вздумал ее открыть.

Король кивнул стражникам. Книга полетела в камин. Страницы вспыхнули — и погасли.

Вечером Алисия сидела на скале над морем и смотрела на закат. Джейкоб подошел и опустился рядом. Она показала ему свою чистую ладонь. Никакой метки. Никаких следов.

— Знаешь, — с ласковой улыбкой сказала она, — я впервые за много лет не боюсь. Не боюсь потерять тебя. Не боюсь, что с Лили что-то случится. Это... такое счастье...

Он нежно обнял ее. Они еще долго сидели так и молчали. Потому что слова уже были не нужны.

ЭПИЛОГ

Три года спустя. Поместье д'Орсоли.

Алисия стояла у окна и смотрела на море.

Оно было спокойным — синим-синим, сливающимся с небом на горизонте в одну бесконечную гладь. Чайки кружили над скалами, где-то в порту кричали матросы, и ветер доносил запах соли, водорослей и свободы.

— Ты опять стоишь у окна, — раздался голос за спиной.

Джейкоб подошел сзади, обнял ее за талию, прижался подбородком к ее плечу. Она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, и в груди разливалось спокойствие — то самое, которого она так долго искала и наконец нашла.

— Люблю этот вид, — сказала она. — Напоминает мне о том, что мы пережили.

— Хватит об этом, — он поцеловал ее в висок. — Все позади. Герцог мертв, монахи сосланы в дальние монастыри, король жив и здоров, а мы — владельцы трех верфей и самого современного судостроительного завода в королевстве. Теперь можно просто жить.

— Жить, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Как странно. Я столько лет выживала, что забыла, как это — просто жить.

— Я готов напоминать тебе об этом каждый день, — он развернул ее к себе, заглянул в глаза. — Каждую ночь. Каждую минуту.

Она счастливо улыбнулась ему.

— Ты такой романтик, милый, — сказала она, касаясь его щеки.

— Только для тебя, любовь моя, — ответил он, накрывая ее ладонь своей. — Только для тебя.

Внизу, в саду, раздался звонкий детский смех. Двойной. Переливчатый. Алисия выглянула в окно, и сама рассмеялась — звонко и по-детски.

По дорожке, спотыкаясь и толкаясь, бежали два мальчика лет двух с половиной. Светловолосые, как отец, совершенно неотличимые друг от друга — только родинка у одного была над левой бровью, а у другого под правым ухом.

Самюэль и Себастьян. Сэм и Бастьен. Их близнецы.

За ними, запыхавшись, бежала нянька — молоденькая девушка, которую Маргарет лично выучила всем премудростям воспитания графских отпрысков.

— Ваши сиятельства, они снова убежали! — крикнула она, пытаясь поймать то одного, то другого. — Я только на секунду отвернулась...

— Оставь, — крикнула Алисия из окна. — Пусть бегают. Свежий воздух полезен.

— Но они же в пижамах!

— Тем более, — усмехнулся Джейкоб. — Быстрее переоденутся после завтрака.

— У нас сыновья — вылитые пираты, — покачала головой Алисия, но в голосе ее звучала гордость. — Смотри, Сэм уже залез на скамейку. А Бастьен пытается накормить кошку. Бедное животное.

Они стояли так долго — секунду, минуту, вечность. Потом Алисия взяла его за руку и повела к двери.

— Пойдем, — сказала она. — Нас ждут.

В гостиной, в креслах у камина, сидели гости.

Маргарет — в своем любимом темно-зеленом платье, с неизменным ридикюлем на коленях — рассказывала что-то отцу Бенедетто, который попивал чай с мятой и кивал. Священник поправился, окреп, рука его зажила,