Десятый стежок - Джейн Джонсон

Такое способно поколебать веру даже самого сильного и упорного верующего, а она к таким никогда и не принадлежала. Но магометанкой она тоже не была. В конце концов Кэт пожала плечами:

– Ну да, думаю, что да.

– Значит, ты моя враг, и я скажу почему. Отец деда мой матери был из Рабат, но уехал оттуда, потому что там нет работа. И он поехал в Испания и пристал к колония мавров в горах Эстремадура. Дед моя мать родился там, и ее отец тоже, а потом и мой мать. Четыре поколений моя семья – понимаешь? – четыре поколений, они жить там, работать там, торговать там, они сделали свой община богатый и цветущий. Мой отец делал торговля – он ездил по весь Марокко, привозить соль и золото и слоновый кость с юга, из Тафраута, на северный берег, потом в Испания, а в Испания брал их отличный толедский сталь, меч и ружья и вез назад, в Африка. Один раз он ночевал в дом семьи моя мать, и он с ней познакомиться и просил ее себе в жены. В следующий приезд они женились, потом он увез ее в свой дом, в Марокко, в горы Атлас, где потом родился я. Но она очень скучал по свой дом, по Испания, по свой семья, она не говорил по-берберски, только по-испански. И вот когда я был пять лет, мы поехал в Эстремадура, побыть с ее семья. Потом испанский король Филипп решил, что все мавр должен уехать из Испания, пусть даже очень долго там жил и почти сам стал испанец. Несколько из нашей семья, они давно увидел, что начинается гонение, и уехал – мой дядя, некоторый кузен и кузина. Они взял все, что могли, и вернулись в Марокко, но мой отец стал злой. Он уже перевез в Испания все, что имел, у него дело там хорошо шли. Зачем нам уехать, говорил он. Потому что мы мусульман? И отказался ехать. Они его сделали католик, силой. Это был большой позор для него, но мой мать молил его не противиться. И они там остались, но становилось все хуже, к нему стали относиться как к собака, не уважал, обманывал в делах.

А потом пришел инквизиция. Они забрал отца ночью; а наутро мать посадил меня на мул и отправил вниз, в долина, по торговый дорога, чтоб я вместе с кузен ехать в Марокко. Все сестры плакал, потому что я ехал. Они еще был маленький. «Мы тебя потом догоним», – говорил мне мать, но я знал, что больше их не увижу. Я тоже плакал, вся дорога с гор. Последний раз в моя жизнь я плакал.

Глаза у Кэт были уже совершенно круглые.

– И вы так их больше никогда и не видели?

Он сглотнул.

– Целая год я ничего не знал о судьба моей семьи. Я уехал с кузен в Сла и жил там с моими два дяди и их дети. Я ждал мать и отца и сестры, но они не приехал. Один раз ночью мой дядя сказал: «Идем со мной. Тут есть один парень, испанский пленный». Мы отправились в порт Сла, а там причалила один наш корабль с пленный. Эта парень был кузнец из морисков, но, когда все мавр оттуда уехал, у него больше не стало работа. И он стал солдат. Он рассказал, что инквизиция пытал мой отец до смерти. Они ему руки вырвал из сустав и бросил гнить в тюрьма, в камера. – Аль-Андалуси закрыл глаза. На его щеке подрагивала жилка.

Глянув вниз, Кэт обнаружила, что так сжала руки в кулаки, тиская в пальцах свою рубаху, что костяшки побелели. Она уже не смела задавать дальнейшие вопросы, потому что страшно боялась услышать ответ.

– Солдаты пришли за остальной члены моя семья через два дня, как забрали отца. Они насиловали мой мать и убил мои сестры. Мать умер от позор и горе. Я был тогда десять лет. Мои сестры были два, четыре и семь лет. Мне надо было остаться там и защищать их… Этот кузнец, он все видел. Он сказал, что хотел их остановить, но я знаю, он врал. Мой дядя дал мне нож, и я убил его. Он был первый назарей, который я убил, мне только стало одиннадцать лет.

А потом я потерял им счет. Я поклялся мстить, и кузены послали меня учеником к один наш большой корсар, Юсуф-раис; он раньше был англичанин по имени Джон Уорд. Англичаны плохо с ним обошелся – звали его герой, когда он захватывал призы для Корона, и негодяй, когда он захватывать их без каперское свидетельство. И тогда он отверг христиан и перешел в ислам и заявил война всем назареи. Один раз он говорил мне: «Если я встречу в море собственного отца, я его ограблю, а потом продам». Он был хороший учитель. Я с ним пять лет плавал. Когда он уехать в Тунис, то оставил мне эта корабль. Он умер три год назад. Я молюсь за него. А теперь я действовать по корсарский правила. Я привозить домой много деньги, много пленный, убивать много испанцы, много назарей, дамара’хум Аллах, да поразит их Аллах! Это и мой месть, и священный война. Я не могу свалить инквизиция или король Испании, но могу вести война против их религия и нести им ущерб и вред, где только могу.

У него засверкали глаза, и Кэт вспомнила, что точно такое же выражение видела на лице собственного деда, когда тот рассказывал жуткие истории из времен Марии Кровавой[41], сводной сестры великой Елизаветы, которая сотнями сжигала на кострах протестантов и грозила привести на английские берега испанскую инквизицию и всю страну сделать католической. В Корнуолле ненавидели всех испанцев. Дед сам потерял ногу в бою с испанским капером. И еще она вспомнила, как всего пару лет назад, когда король Яков послал в Испанию делегацию во главе со своим фаворитом Джорджем Вильерсом, герцогом Бэкингемским, чтобы попытаться заполучить испанскую инфанту в жены принцу Уэльскому, в Пензансе и Маразионе было много злобных пересудов и даже призывы к мятежу; Том Сэмюэлс грозил, что вся Англия возьмется за оружие, если им навяжут королеву-испанку, а Джек Келлинч ударил его, потому что его собственная мать была испанка.

Это было довольно странно – обнаружить, что ее собственный народ имеет много общих чувств с этим отчаянным и яростным пиратом. И чрезвычайно стыдно признаться, как ее потрясла рассказанная им история.