Грешные помыслы - Ана К. Блэклейс

она, подаваясь бедрами навстречу моей руке, и мне приходится немного отстраниться, чтобы не войти слишком глубоко. Ее глаза жадно блуждают по моему телу, останавливаясь там, где венец моего члена выглядывает из-за пояса штанов.

— Но если ты — HornyDog, тогда тот другой парень, IronScissors... Он и есть... — она проглатывает последнее слово, и ее затуманенные глаза резко распахиваются.

— Сталкер, — заканчиваю я за нее.

— Так ты все-таки выследил его?

Я качаю головой.

— Я остановил тебя прежде, чем мы успели выследить его до конца. Но мы доберемся до него, не волнуйся, — заверяю я ее, и в моем голосе звучит тень угрозы. Моя ревность иррациональна, ведь она не выбирала привлекать его внимание, и ее нельзя винить в том, что натворил этот кусок дерьма. Но сама мысль об этом ублюдке приводит меня в бешенство. Мне нужно выкинуть его из головы, вместе с Шеффилдом, Тор-Хорнсом и всеми остальными, кто пускал слюни на нее на мероприятии Белль Фонтейн, если я хочу удержать зверя внутри под контролем.

Я не смог выследить его дальше Манхэттена только потому, что больше не мог выносить, как другие мужчины видят ее обнаженной. Я совершил самое немыслимое в моей профессии, прикрыл все дело до того, как достиг цели. Но сейчас я близок к тому, чтобы найти его. Мне нужно лишь немного времени. Я принесу ей его голову на золотом блюде. Преданный рыцарь, мстящий за свою оскорбленную королеву.

— Если бы ты продолжал следить за ним той ночью, — говорит она, — ты бы выследил его окончательно. — Она хмурится, осознавая вывод. — Но это значило бы позволить мне пойти до конца в «Ночь Безрассудства». Делать все это для него онлайн. —

Затем тише:

— Отдать ему мою девственность.

Мой взгляд блуждает по ее телу, впитывая ее наготу; я осознаю, что моя кровь на ней — это форма обладания. Эмоции хлещут из черной дыры в моей груди. Потребность сделать это обладанием не только тела, но и души. Я хочу пробраться под эту кожу, почувствовать, каково это — течь в ее жилах.

— Ты саботировал собственную миссию, — она погружается все глубже. — Перебил ставку собственной цели за мою девственность. А... — она замолкает, начиная понимать, что это влечет за собой. — Орден знает об этом? — выдыхает она. — Твое начальство в Железном Клирике?

— У меня нет начальников внутри Железного Клирика, — отвечаю я, и мой голос звучит натянуто и грубо. — Я не отчитываюсь перед ними, и лишь в исключительных случаях — перед Отцами Кузницы. Но я держу ответ перед Орденом.

— Значит, они не знают, — заключает она. Медленно ее глаза опускаются по моему телу, словно пытаясь извлечь больше ответов из священных текстов, вытатуированных на мне.

Я осторожно массирую пальцами скользкую влагу ее лона; мой член пульсирует от нужды.

— Тогда давай сделаем твою жертву не напрасной. — Томность возвращается в ее голос, когда она слегка приподнимает бедра, приглашая меня войти глубже. Я стискиваю зубы. — Обрушь на меня эту плеть, Прист. Наказывай меня за то, что я сделала, пока я не кончу.

— О, у меня на тебя планы получше, кошечка.

С этими словами кожаные ремни хлещут прямо по ее обнаженному клитору, заставляя ее зашипеть, дернуться всем телом и откинуть голову на подушку.

За все те годы, что я владею плетью, я довел искусство удара до уровней, доступных лишь профессиональным палачам. Существуют способы привнести наслаждение в боль еще до того, как мозг успеет адаптироваться, и размыть грань между этими двумя ощущениями так, чтобы субъект не лишился рассудка.

Так что я точно знаю, как истязать капризную маленькую жемчужинку Хейли, удар за ударом наблюдая, как ее розовая щелочка краснеет, становясь на вид еще более невинной и манящей. Мысль о том, что этот огромный фальшивый член мог первым войти в нее, доводит меня до грани безумия; мой налившийся ствол требует пронзить ее. Он жаждет всех ее отверстий, приближая меня к мысли, что я могу полностью овладеть ею, подчинить и заставить ее прелестную задницу готовиться к этому.

Я вынимаю пальцы из ее лона и перевожу их к ее аппетитной попке.

Темный смешок рокочет в моей груди, когда я обвожу пальцем тугое кольцо, чувствуя, как все ее тело напрягается от этого прикосновения. Ожидание. Смесь трепета и желания. Она знает, что за этим последует, и все же ее спина едва заметно выгибается, подставляя ее моей жестокости, той порочности, которой она так жаждет.

— Какая грязная девчонка, — шепчу я, надавливая ровно настолько, чтобы она ахнула. — Ты даже не представляешь, сколькими способами я тебя испорчу.

— Я умираю от желания это выяснить, Прист, — шепчет она дрожащим голосом. — Возьми меня. Используй меня.

Низкий рык вырывается у меня, когда я погружаю палец в ее тесный анус, одновременно обрушивая плеть на ее киску снова и снова. Она извивается и выгибается, издавая восхитительные звуки, которые, я знаю, абсолютно искренни. Просмотрев столько ее контента в сети, я научился отличать фальшь от подлинности, и это — определенно второе.

Эти пылающие щеки, эта упругая грудь с порочно возбужденными сосками сводят меня с ума с каждым ударом плети; ее клитор раздулся и пульсирует.

Лихорадка туманит мой разум, и последние крохи рациональных мыслей покидают меня. Я бросаю плеть и наклоняюсь, накрывая ртом этот восхитительный бугорок. Она подбрасывает бедра на кровати, но путы мгновенно возвращают ее на место.

— Блядь, — ругается она, и мне безумно нравится слышать это из ее невинного на вид рта. Одно воспоминание о том, как я осквернил его, заставляет мой член исходить предтопом. Я вожу языком вокруг ее клитора, все более настойчиво надавливая на вход в ее анус. Когда я проникаю слишком глубоко, она вздрагивает.

— Ты примешь его, кошечка, — обещаю я, проталкивая палец сквозь тугое сопротивление и стон от того, как она сжимается. — Каждый дюйм. Любым способом, каким я захочу.

Ее тело дрожит, пока я растягиваю ее, медленно, методично, готовя ее именно так, как я и говорил. Ее подчинение — мой наркотик, ее боль — симфония, а ее наслаждение — дар, который я намерен вырывать из нее снова и снова.

Она неистово содрогается подо мной, зажатая между укусами боли и всепоглощающей тягой удовольствия. Я чувствую момент, когда она сдается окончательно — когда последние остатки сопротивления растворяются в простынях, и ее мышцы больше не борются с моими пальцами, а приветствуют их.

— Вот так, — хвалю я, и мой голос, похожий на низкий рык, проникает ей в самую душу. — Отпусти себя. Позволь мне забрать