Грешные помыслы - Ана К. Блэклейс

и грудь наводняют самые разные эмоции, но сильнее всех — радость. Прошлой ночью он сделал меня своей во всех смыслах, а я сделала его своим. Я не настолько наивна, чтобы полагать, будто из этого немедленно вырастут полноценные отношения, но девушка ведь может надеяться, верно?

Прежде чем мои мысли успевают пойти по кругу, перечисляя все причины, по которым наши отношения никогда не сложатся, густой аромат моего любимого капучино на овсяном молоке вырывает меня из раздумий. Мышцы протестуют, когда я приподнимаюсь на дрожащих руках; все тело ломит от боли, особенно мою истерзанную киску.

Но тут я вижу его.

Прист стоит у небольшого деревянного столика у окна, ставя поднос с капучино, свежевыжатым апельсиновым соком и тарелкой чего-то золотистого и дымящегося. Он стоит ко мне спиной, по следам от плети тянутся струйки засохшей крови. Той самой, что текла ради меня, что впитывалась в мою кожу, когда он держал меня в объятиях.

В груди болезненно покалывает.

— Прист, — шепчу я, мой голос все еще хриплый. Он не оборачивается сразу, лишь наливает себе чашку черного кофе, его движения точны. Слишком точны. Потому что ему больно.

— Ты проснулась. — Его голос звучит грубо, намеренно отгораживая меня от того потаенного места в его душе, которого, я знаю, коснулась прошлой ночью.

Я отбрасываю простыни, морщась от саднящей боли между бедер, когда перекидываю ноги через край кровати. Но мне плевать на это. Все мое внимание сосредоточено на нем — на глубоких, воспаленных ранах, пересекающих его спину, на том, как кровь подсохла, но все еще грозит проступить снова при каждом движении.

— Твои раны, их нужно обработать, — говорю я, потянувшись к нему, но он отстраняется прежде, чем я успеваю коснуться его.

— Бывало и хуже.

Это звучит пренебрежительно, но я не позволяю ему закрыться.

— Сядь, — требую я, удивляя саму себя резкостью тона. Его глаза наконец встречаются с моими, в них мелькает настороженность.

— Хейли...

— Тебе нужен уход, и я собираюсь тебе его обеспечить.

Что-то в моем голосе заставляет его замереть на месте; его челюсть напрягается, прежде чем он выдыхает через нос, направляется к кровати и опускается на край. Он наблюдает за тем, как я перемещаюсь по комнате в поисках чего-нибудь подходящего. Мои бедра дрожат, когда я приседаю, чтобы порыться в небольшом шкафчике, и нахожу чистые белые полотенца, которые обязательно должны быть в пятизвездочном бутик-отеле. Я встаю слишком быстро и вздрагиваю, когда боль пронзает все тело. Мышцы ноют, горло и задница чувствуют, что их использовали, а киска припухла. Я снова становлюсь влажной, лишь подумав о том, почему я чувствую себя именно так.

— И как ты собирался обрабатывать эти раны? — спрашиваю я, замечая, как он смотрит на меня, изучая каждое мое движение и выглядя так, будто готов снова высечь себя за это.

Борясь со скованностью в теле, я беру вазу с искусственными цветами с комода у двери в ванную, вымываю ее и наполняю теплой водой из-под крана.

Прист ждет меня, его глаза сканируют меня, словно какая-то неумолимая машина. Я стискиваю зубы, борясь с дискомфортом в теле, и опускаюсь на колени позади него с вазой и полотенцем. Смачиваю ткань водой и осторожно прикладываю к одному из следов от плети, начиная сверху, прямо у лопатки. Я шиплю, когда влажное полотенце касается покрасневшей кожи вокруг пореза, ожидая, что он отреагирует на прикосновение, но он даже не вздрагивает.

— Не притворяйся крутым, — шепчу я. — Это должно быть больно.

— Так и есть, — отвечает он. — Но не настолько, как смотреть, как ты морщишься при ходьбе.

— Я не морщилась. — Я не могу позволить ему беспокоиться обо мне, когда его спина выглядит как сетка из жестоких наказаний, как карта самого зла. Белые и серебристые шрамы переплетаются с новыми ранами; следы крови и писания начинают казаться скорее меткой ада, чем чем-то отдаленно священным. — К тому же, дело не во мне, — выдавливаю я.

— Никогда не в тебе, верно? — Рокот его голоса вибрирует под моей рукой. Я держу влажную ткань прямо посреди его широкой мускулистой спины, к глазам подступают слезы. Я быстро смахиваю их тыльной стороной ладони. Все его тело рассказывает трагическую историю, и я хочу лишь погрузиться в нее, но сейчас не время киснуть.

— Когда ты впервые сказал мне, что купил студию, — начинаю я, осторожно проводя полотенцем вниз по его спине. — У меня слов не было. Потом, ну, случилось другое, и это отошло на задний план, но все равно осталось в мыслях. — Я делаю паузу, чтобы голос не дрожал, пока провожу пальцами по одному из заживших старых шрамов. — Как столько зла могло обрушиться на кого-то настолько доброго? Ты был так добр ко мне, Прист.

Последовавшая тишина заставляет меня подумать, что, возможно, он согласен и тоже обдумывает эту мысль, но затем он разражается сухим смехом.

— Добрый, — повторяет он. — Это слово еще никто не использовал, чтобы описать меня.

И это нелепо. Я тяжело сглатываю и прижимаюсь поцелуем к одному из его шрамов. Это медленный поцелуй, в который я вкладываю столько души, сколько могу из себя излить.

— Их нужно обработать антисептиком, — шепчу я, прильнув к его коже. Я не знаю, сколько шрамов на его спине нанесены им самим, но очевидно, что он занимается этим уже давно. Но шрамы на его члене — я уверена, что это он сделал не сам.

— Я предпочитаю, чтобы они заживали на открытом воздухе.

— Но так ты подвергаешь себя...

Он оборачивается, поддевая пальцем мой подбородок, чтобы приподнять мое лицо и заставить посмотреть на него.

— Как ты заметила, я делал это и раньше. К тому же, все должно быть иначе.

Я хмурюсь, пытаясь понять. — О чем ты?

— Это о тебе нужно позаботиться, маленькая кошечка.

Тяжесть его взгляда давит на мою кожу, как негласный приказ. Его палец под моим подбородком тверд, но не груб — не так, как прошлой ночью, когда он сжимал меня с неумолимым собственничеством, выталкивая за все пределы. Теперь его прикосновение — нечто совсем иное.

— Со мной все в порядке, — шепчу я.

Челюсть Приста сжимается.

— Нет, не в порядке. — Его голос тих, но в нем слышится резкость, граничащая с разочарованием. Не во мне, а в самом себе.

Я тянусь к его запястью, чувствуя силу, скрытую прямо под кожей.

— Ты так много для меня сделал. Ты купил студию, ты спас меня своим собственным телом, ты...

— Я позволил тебе раздеваться перед незнакомцами перед сраной камерой, — прерывает он. — Давай не