Грешные помыслы - Ана К. Блэклейс

— Да, конечно, я… сейчас. Я просто… — Я заправляю прядь волос за ухо. — Мне просто нужно закончить это, ну, ты понимаешь, дедлайн. Понедельник, и мы не сможем продлить... — Боже, я просто разваливаюсь на части.

Прист кладет свою большую ладонь на мою — ту, в которой я держу стилус.

— Сейчас, — повторяет он низким, не терпящим возражений голосом.

Я встаю, и он отступает, пропуская меня вперед, как джентльмен. К тому моменту, как я переступаю порог тяжелых двойных дверей его кабинета в конце коридора, пульс молотит у меня в ушах.

— Твой кабинет... впечатляет. — Хоть мы и приходим, и уходим вместе каждый день, я впервые вижу это место. Именно здесь он вел переговоры с советом директоров ради меня, и, судя по голографическим схемам, парящим над гладким черным столом, он все еще занимается процедурой поглощения. Схемы сменяются финансовыми отчетами в реальном времени, оценками акций и архитектурой проприетарного программного обеспечения — если я правильно интерпретирую увиденное.

Это не просто впечатляет. Это пугает.

— Это не мой кабинет. Это твой. Я лишь забочусь о том, чтобы все было настроено и работало, когда ты будешь готова взять управление на себя.

Он проходит мимо меня с непринужденной и опасной грацией, будто он уже переписал правила этого мира под себя. Я осознаю, насколько огромен его опыт не только в боевых искусствах, но и в корпоративном и высокотехнологичном мирах; осознание того, что этот человек — гений, бьет по мне еще сильнее. Сердце замирает, когда я в очередной раз задаюсь вопросом: что я сделала, чтобы заслужить его непоколебимое внимание? Он расстегивает пиджак и опускается в кожаное кресло за столом со стеклянной поверхностью, вводя несколько команд в голографический интерфейс.

Оживает 3D-модель системы безопасности компании: светящиеся линии очерчивают точки доступа, биометрическое сканирование, зоны ограниченного входа. Его имя. Мое имя. Единственные двое, авторизованные на высшем уровне.

Я тяжело сглатываю.

Он не просто покупает компании. Он перепрошивает их, перековывает, подчиняет своей воле. Он не просто занимается поглощением. Он интегрирует себя в каждую систему. И он останется там еще долго после того, как компания полностью перейдет ко мне — будет незримо присутствовать, защищать.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, но его взгляд ловит мой.

— Что случилось, Хейли?

— О чем ты?

Его глаза сужаются.

— Ты просидела за тем столом полчаса и почти не прикоснулась стилусом к экрану. Твои руки дрожали. А теперь дрожит и твой голос. Так в чем дело? — Затем мягче: — Ты же знаешь, ты можешь сказать мне все что угодно.

И при обычных обстоятельствах я бы так и сделала, особенно когда он говорит со мной этим тоном, в котором я чувствую себя так пугающе защищенной.

Но теперь мне нужно найти какое-то безумное решение, чтобы увести его от истины. Судя по запредельным технологиям, которые у него здесь есть, это просто чудо, что сталкеру вообще удалось переслать мне это сообщение. И слава богу, что он это сделал, иначе я бы все рассказала Присту, и этот ублюдок убил бы мою мать, когда мы завтра вместе появились бы в «Параде» или он попал бы в засаду как-то иначе.

Впрочем, мне, наверное, не стоит удивляться тому, что он нашел способ связаться со мной. В конце концов, он тоже связан с Орденом. Мы уже выяснили, что он один из их обученных бойцов, так что у него тоже сумасшедший уровень власти и влияния. Вероятно, он не так могущественен, как Прист, но для моей матери он — смертный приговор.

Отчаяние сдавливает горло. Не в силах его сглотнуть, я нервно почесываюсь, что вызывает еще одну порцию бритвенно-острого анализа со стороны Приста.

— Я должна быть очень зла на тебя, — говорю я ему, следуя первому же инстинкту, переключить его внимание.

Он вскидывает бровь, и я проклинаю себя за то, каким сексуальным нахожу этот рассекающий ее шрам. Сердце сжимается, когда я вспоминаю историю его появления. О том, как, когда ему было пятнадцать, Отцы Кузницы решили, что он слишком великолепен, и ему нужно стать менее красивым, чтобы остаться неподкупным и не возгордиться. Я? Я просто думаю, что эти злобные ублюдки завидовали; они хотели уничтожить и искалечить его — за его красоту, за его несокрушимый характер, за его мозги, за все то, чем он был и чем они никогда не смогут стать.

— Зла? — повторяет он.

— Ты следишь за всем, что я делаю, за каждым моим шагом. Это слишком. Ты повсюду. Ты знаешь каждое мое действие, каждый мой вдох. От тебя ничто не ускользает.

Он теперь так близко, что возвышается надо мной; его глаза прикованы к моему лицу, он даже не моргает, будто не хочет упустить ни единого дрожания моей щеки.

Он поднимает руку, едва касаясь меня кончиками пальцев. Мои губы приоткрываются, и я теряю себя в ощущениях, когда эти пальцы скользят вниз по моей щеке.

— Я же говорил тебе, Хейли, мы достигли точки невозврата. Эта потребность быть рядом с тобой постоянно, быть частью твоей крови, это... — он тяжело сглатывает, и, кажется, я вижу это впервые. — Это единственный способ сделать жизнь сносной. Единственный способ, которым я могу функционировать. Если я не знаю, где ты и с кем, я не могу сосредоточиться, а для Клирика это серьезная и опасная вещь.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то, что угодно, но не могу. Я не в силах скрыть, как сильно мне нравится это слышать, особенно когда к щекам подливает жар. Это не то «я люблю тебя», которое услышишь в сказке, а то, что отдает на языке дымом и металлом, сырое и жесткое — именно то, что каждая хорошая девочка жаждет услышать от плохого парня.

— Мне пришлось, блядь, напрячь всю свою волю, — говорит он, тесня меня к своему столу, — чтобы позволить тебе обедать с Сиренной среди других людей. — Он бросает взгляд на голограммы, парящие над столом. — Ты не представляешь, какой выдержки мне стоило видеть, как все эти мужики пялятся на тебя, будто ты конфетка, и не ворваться туда с чертовым мачете.

— Прист, — шепчу я, но осекаюсь, когда он подхватывает меня под мышки и закидывает на стол. Прежде чем я успеваю сообразить, его рука оказывается на моем горле.

— Я прекрасно понимаю, что тебе нужна жизнь за пределами... — его взгляд падает на мои губы, —...чего бы то ни было, что между нами есть. Но я не способен дать