Грешные помыслы - Ана К. Блэклейс

Я качаю головой.

— Это был мой выбор.

Его смех звучит резко, горько.

— Твой? Я видел то послание, которое сталкер оставил тебе, написанное кровью, и использовал его в своих интересах. Чтобы добраться до него.

— В моих интересах. Ты выслеживал его ради меня.

— Я выслеживал его для Ордена. И позволил тебе унижаться перед кучкой дрочеров ради этой цели. — Он прижимается своим лбом к моему, словно ища облегчения от боли. — Все эти ублюдки видели то, чего они никогда не заслуживали видеть, и мне следовало бы выследить их по одному и убить за это.

Мое горло сжимается.

— Прист...

— Я не хороший человек, Хейли. — Его голос становится тише и хриплее. — Я не герой. Я совершал поступки, которые ты даже представить себе не можешь. И прошлая ночь... — Его свободная рука скользит по внутренней стороне моего бедра, затем выше, туда, где все еще саднит и ноет после всего, что он у меня забрал. Он медленно выдыхает — признак сдержанности. — Прошлая ночь должна была стать тому доказательством.

Я кладу свою ладонь поверх его, сильнее прижимая его ладонь к себе.

— Прошлая ночь была идеальной.

Я поднимаюсь на колени, игнорируя резкий протест мышц, и обхватываю его лицо руками. Жесткая щетина на его челюсти царапает мне ладонь, а его взгляд впивается в мой. Противоречивый. Раздираемый сомнениями.

— Ты единственный человек, с которым я когда-либо чувствовала себя в безопасности, — говорю я ему, и мой голос звенит от этой правды. — Даже когда ты пугаешь меня до смерти.

Его кадык дергается, будто он ведет битву, которую обречен проиграть. Мои руки обхватывают его талию, позволяя пальцам касаться его шрамов, чувствуя остатки боли, покаяния и самоистязания.

— Я не боюсь тебя.

Его рука запускается в мои волосы, мягко сжимая их в кулак.

— С тобой невозможно, — шепчет он, — держаться в стороне. Отпустить тебя.

— Тогда не отпускай.

— Я не пара тебе, Хейли. — Но я чувствую, что это его последний рубеж, последняя попытка.

— Неужели ты не видишь, Прист? Ты — единственное светлое пятно в моей жизни.

На мгновение его тело застывает в тисках самообладания. Затем, наконец, он выдыхает, и напряжение в его плечах чуть спадает. Он прижимается лбом к моему.

— Пей свой капучино, пока не остыл.

Тихий смех вырывается у меня.

— И это то, что тебя сейчас беспокоит?

Его пальцы крепче сжимают мои волосы.

— Нет. Меня беспокоит то, что я с тобой сделаю, если мы прямо сейчас не установим хоть какую-то дистанцию.

И именно так я понимаю, что победила. Я вижу это в каждой линии его тела, в каждом нежном прикосновении, которому он, кажется, не в силах сопротивляться.

Он мой.

Так же, как я — его.

Прист Уорд оттрахал меня во все дыры с несокрушимым доминированием, не оставив места для сопротивления. Только для подчинения. И все же мужчина, которым он стал после этого, кажется чуть более податливым, чем тот ледяной Старший брат, которого научились бояться и уважать самые могущественные лидеры мира.

Удивительно, но мне не потребовалось много усилий, чтобы убедить его вернуть меня в анимационную студию. Если бы я не знала его так хорошо, я бы подумала, что он жаждет мне потакать; все, о чем он попросил — это несколько дней, чтобы обезопасить периметр. Как и следовало ожидать, он удвоил охрану, отсекая любую мыслимую угрозу, прежде чем позволить мне снова переступить порог здания. Его внимание к моей персоне по-прежнему неусыпно, но его люди теперь позволяют мне перемещаться свободнее, чем раньше, а не встают передо мной подобно боевым машинам, перекрывая проход с одного этажа на другой. Раньше они были как Королевская гвардия. Что бы я ни говорила, их невозможно было заставить сдвинуться с места.

Теперь же то, что происходит между мной и Пристом, похоже, дает мне некий особый статус. Они относятся ко мне с тем почтением, которое оказали бы его девушке, и мне страшно признаться, насколько это приятно.

— Иногда мне кажется, что они знают, — говорю я Сиренне, когда встречаюсь с ней в кафетерии студии на первом этаже.

Мы с ней переписываемся с того самого дня. В ней есть что-то такое, благодаря чему я чувствую себя понятой так, как не понимала даже Белль — вероятно, потому, что наши жизни привязаны к мужчинам одного типа. Это опыт, который доступен не каждому, и как бы Белль ни хотела, она бы не поняла. А Сиренна? У нее каждый раз находятся для меня нужные слова, и сегодня она нужна мне как никогда.

— О тебе и Присте? Конечно, знают. — Она удобно откидывается на спинку стула, обхватив ладонями чашку с капучино. Она оглядывается, оценивая, кто может подслушивать — и чтобы припугнуть любого, кто рискнет это сделать; ее прямые, идеально светлые волосы ловят блики света. Она из тех женщин, которых все принимают всерьез, даже ее сверхвлиятельный муж Зейн, так что люди, навострившие уши в нашу сторону, тут же поспешно опускают головы. — Не думаю, что кто-то из вас особо заботился о звуках, которые вы издавали той ночью.

Я вспоминаю его рык в момент разрядки, его яростное рычание, когда он изливался в меня; одно лишь это воспоминание вызывает у меня мурашки — в самом лучшем смысле. Я облизываю губы, теряясь в этих мыслях, и прихожу в себя только тогда, когда Сиренна понимающе усмехается. Но следом на ее лице появляется обеспокоенная гримаса.

— Кстати об этом, я полагаю, ты не подумала о защите?

— Конечно, нет. — Я вздыхаю. — Но Прист предусмотрительно купил таблетку экстренной контрацепции. И проследил, чтобы я ее выпила. Видимо, не доверял мне — думал, я попытаюсь навязать ему ребенка или что-то в этом роде.

— Думаю, он не доверял самому себе, — говорит Сиренна, ее взгляд становится проницательным, пока она анализирует ситуацию.

— Не представляю, как он мог бы «навязать» ребенка мне, — я отшучиваюсь, но от мысли о том, что Прист, возможно, хочет владеть мной таким образом, чтобы закрепить нашу связь, у меня по коже бегут мурашки. И все же, несмотря на все, что он вытворял в последующие ночи, когда мы голыми путались в простынях, а он вылизывал мою киску и ласкал пальцами задницу, пока я не содрогалась от сокрушительных оргазмов, он больше не входил в меня своим огромным членом. И Боже, как же я этого жаждала. Даже сейчас, при мысли об этом, моя киска намокает, а во рту пересыхает от желания.

— Я