Отец парня. Ты моя страсть - Елена Смелина

делала всё последнее время. Пряталась. Молчала. Замерзала внутри.

– Нет, – шепчу я. – Не исчезну.

Лёгкое облегчение проскальзывает в его взгляде. Очень лёгкое. Почти незаметное.

– Хорошо, – произносит он. – Тогда… когда будешь готова – просто скажи мне. Любой ответ. Я приму.

Фраза, которая могла бы быть красивой, если бы не была такой тяжелой.

Мы стоим молча, пока ветер не заставляет меня поежиться.

Он замечает:

– Пойдём в дом? Ты замерзла.

Я качаю головой.

– Нет. Я ещё немного погуляю.

Он смотрит долго. Словно проверяет – не упаду ли я прямо сейчас.

Потом кивает.

– Я пойду. Но… – взгляд становится мягче, – если станет плохо, позвони. В любое время. Я приеду.

– Хорошо.

Он разворачивается и уходит по дорожке.

Я смотрю ему вслед и понимаю, что вместо легкости после разговора стало только тяжелее.

Он ждёт.

Родители ждут.

Ребёнок – он тоже ждёт.

И только я всё ещё не знаю, куда идти.

Я разворачиваюсь к дому и в ту же секунду, прежде чем сделать шаг, боковым зрением ловлю движение у крайнего подъезда.

Не тень.

Фигура.

Черная куртка. Капюшон. Стоит неподвижно, как вырезанная из темноты.

И смотрит на меня.

Дыхание сбивается.

Секунда.

Две.

Фигура делает шаг назад и исчезает в темном проеме подъезда.

Сердце колотится, словно сейчас прорвет грудь.

Не может быть.

Не должно быть.

Но внутри поднимается то самое чувство, которое невозможно спутать ни с чем.

Как будто кто-то только что прошёл прямо по краю моей судьбы.

И оставил след.

Глава 70

Роман

Когда дверь за Ржавым закрывается, тишина становится другой.

Не больничной, а личной.

Только что здесь был человек, который вытаскивал меня из-под пуль, ям и переговоров.

Теперь – потолок, лампа, капельница, пульс на мониторе.

И новые слова, которые не уходят.

Аня беременна.

От меня. Сергей сделал ей предложение.

Я смотрю на белую стену и впервые за эти месяцы понимаю: я не умер.

Не получилось.

Если бы умер, не было бы так больно.

Ночь растягивается.

Я не сплю и не бодрствую. Просто лежу, считывая своё тело.

Правая рука слушается. Левая – хуже. Нога ноет, но держит. Ребра стягивает повязкой. Лицо лучше не трогать – кожа тянется, как чужая.

Жить с этим – отдельная задача.

Но сейчас есть другая.

Баратов.

Я не знаю, кто именно толкнул машину, его люди или мелкий исполнитель, но нитка всё равно ведёт к нему.

Завод. Договор. Шаги, которые я сделал. Шаги, которые сделал он.

Я не удивился, когда машина полетела вниз.

Я удивился, что дышу до сих пор.

И весь этот цирк с похоронами без тела, «официальным заключением», рыданиями директоров по углам… – всё это я примерно представляю. Я слишком хорошо знаю, как работает мир, который сам строил.

Сергей.

Империя. Багровое лицо Баратова, когда понял, что купил пустоту. И Тахир, который думал, что спрятался между нами, как мышь между двух камней.

По-хорошему я должен был уйти.

По-честному.

Оставить всё сыну, не влезать.

Пусть сам.

Я даже почти согласился с этой мыслью, когда впервые увидел себя в зеркале.

Тот человек, который смотрел оттуда, не имел права возвращаться в свою прошлую жизнь. Слишком много шрамов – не только на коже.

Но беременность всё меняет.

Ребёнок.

Мой. И не только мой.

Сергей знает.

Делает предложение.

Он делает «правильно». По учебнику.

А я… Я тот, кто поставил всех в это положение.

И вот теперь выбор такой простой, что тошно: остаться мертвым или вернуться живым.

Мёртвый – не мешаю.

Живой – рушу то единственное, что у них может сложиться.

Но для начала мне надо встать на ноги.

Буквально.

Врач заходит под утро.

Уставшее лицо, синяки под глазами, халат, который давно надо сменить.

– Не спите? – спрашивает, будто это шутка.

– Был разговор, – отвечаю. Голос сиплый, но ровный. – Важный.

Он листает карту, делает пометки.

Я смотрю прямо.

– Сколько ещё вы собираетесь держать меня здесь?

Он поднимает брови.

– А вы куда-то торопитесь, Роман Олегович?

– Да, – говорю. – У меня незаконченные дела.

Он усмехается краем губ.

– Вы ещё вчера едва ходили до туалета.

– Сегодня дойду до двери, – отрезаю. – На завтра планирую коридор.

Он всматривается в меня внимательнее.

Это не тот врач, который верит словам. Он верит цифрам и анализам.

– Вы перенесли тяжелую травму, – говорит он спокойно. – Ожоги, переломы, контузия. Ваш организм потратил всё, чтобы выжить. Если сейчас вы будете геройствовать…

– Я не собираюсь бегать по горам, – перебиваю я. – Мне нужен выписной эпикриз и рекомендации. А дальше я разберусь.

– Где вы собираетесь «разбираться»? – уточняет он, но без любопытства. Скорее, по инструкции.

– Не здесь, – отвечаю. – Это всё, что имеет значение.

Он молчит.

Я вижу, как он колеблется между врачом и человеком.

– К вам вчера приезжал знакомый, – наконец говорит. – Я видел, как вы на него смотрите. Это не «просто коллега». Если он готов забрать вас на себя, перевести в нормальную клинику, обеспечить уход… я могу пойти навстречу. Но официально… – он делает паузу, – официально у вас нет паспорта, регистрации, фамилии. Вы числитесь как тот самый «неизвестный». Для документов вы всё ещё… никто.

– И пусть так и остаётся, – отвечаю тихо.

Он удивленно поднимает взгляд.

– Вы понимаете, что говорите?

– Очень хорошо понимаю, – я чуть шевелю плечами. – Официально я погиб. Вас это устраивает – меньше бумажной работы. Меня – тоже. Пока.

Мы смотрим друг на друга долго.

Он первым опускает глаза.

– Хорошо, – произносит. – Официально вы остаетесь у нас. Неофициально – если ваш… знакомый оформит перевод в частную клинику, я подпишу всё, что нужно. Но… – он задерживается на секунду, – вы уверены, что хотите вот так исчезнуть?

Я усмехаюсь безрадостно.

– Я уже исчез. Вопрос только в том, куда вернусь.

Он не спорит.

Только кивает.

– Тогда подготовьтесь. Завтра с утра я зайду ещё раз.

Когда Ржавый приходит, солнце уже высоко.

Я сижу, опираясь на спинку кровати, в первый раз за всё это время одетый не в больничную рубашку, а в футболку и спортивные штаны, которые он притащил.

Чувствую себя странно.

Как человек, который примеряет чужую кожу.

– Выглядишь лучше, – говорит он заходя. – По