Отец парня. Ты моя страсть - Елена Смелина

меня?

Я делаю шаг подальше от палаты.

– В какие подробности ты уже влез? – спрашиваю ровно.

– В те, что доступны, – жестко отвечает он. – Ты в Казахстане, и мне никто не сказал.

– Проверяю старые связи, – выдыхаю. – Появились хвосты по людям, крутившимся вокруг завода. Не хочу поднимать шум, пока непонятно, что это дает.

Тишина.

– Если дело касается отца… – его голос меняется, становится ниже, – я должен знать.

Фраза бьет точно.

– Серёж, если бы здесь было что-то конкретное – ты бы узнал первым. Пока – туман. Я не собираюсь гонять тебя по горам ради слухов.

– Мне плевать на горы, – резко бросает он. – Но не плевать, что ты играешь в одиночку.

Я слышу не только тревогу. Там Аня. Всегда.

– Как только появится что-то реальное – ты узнаешь, – говорю. – Это не обсуждается.

Пауза.

Долгая.

– Ладно, – выдыхает он. – Но не делай из меня ребёнка.

Связь обрывается.

Когда я возвращаюсь в палату, Роман уже сидит, опираясь руками о край кровати.

Одна нога на полу, другая ещё ищет опору.

– Ты куда собрался? – спрашиваю.

– Проверить, насколько я ещё человек, – отвечает. Лицо бледное, вспотевшее, но в глазах – привычное упрямство.

– Ложись, герой, – говорю, подходя ближе. – Ещё не время устраивать парад.

– Я устал лежать, – шипит он, стиснув зубы, когда я помогаю ему вернуться на подушку. – Сколько можно.

– Столько, сколько нужно, чтобы ты потом сам дошёл до тех, кого хочешь придушить, – отвечаю спокойно. – И не умер по дороге.

Он смотрит на меня с прищуром.

– Что с Баратовым? – спрашивает.

– Ведём, – говорю. – Через кипрский офшор нашли его хвосты. Давить нужно аккуратно. Чтобы сначала у него земля поползла из-под ног, а только потом стены.

Он задумчиво кивает.

– Дави, – произносит. – Медленно. Чтобы он успел всё понять.

Пальцы на простыне сжимаются, суставы белеют.

– Сын звонил? – добавляет после паузы, не глядя на меня.

– Звонил, – отвечаю честно.

Он напрягается всем телом, но не спрашивает «что сказал».

Я вижу, как ему этого хочется – и как он сам себе это запрещает.

– Как он? – только это.

– Держится, – говорю. – Работает. За двоих.

Он закрывает глаза. На секунду.

Уголок рта дергается.

+++

– Состояние стабилизируется, – объясняет врач, просматривая документы. – Давление ровное, сердце работает. Но долго так мы его держать не сможем. В ближайшие дни придется принимать решение по операциям.

– Что именно? – спрашиваю.

– Лицо. Пересадка кожи, восстановление. Это не косметика. Без вмешательства он не сможет нормально жить, говорить, есть, видеть себя. Отложить нельзя.

Я представляю реакцию Романа.

Холод прокатывается по спине.

– Он будет сопротивляться, – говорю.

– Уже сопротивляется, – врач вздыхает. – Но дальше всё просто: либо он идёт вперёд, либо отказывается от возвращения в нормальную жизнь.

Я стучу пальцами по столу.

Сроки сжались.

И выбора у него почти нет.

– Готовьте документы, – говорю. – Я попробую его убедить.

Когда выхожу в коридор, мысль одна:

Теперь всё зависит от того, сможет ли Роман Савин сделать первый шаг обратно в мир.

Или так и останется тенью, которую никто не должен видеть.

Дорогие друзья! Приглашаю вас в мою новинку “Как пережить Новый год с бывшим?”

https:// /shrt/L9c3

Глава 72

Сергей

В офисе душно, отопление работает на полную.

Я сижу за отцовским столом, уставившись в цифры на экране, и понимаю, что уже ничего не вижу. Строки отчета плывут, сливаются, превращаются в серый шум.

Телефон Ржавого молчит.

Аня молчит. В голове та же пустота, что и в коридорах этого здания поздним вечером.

Я откидываюсь на спинку кресла, зажимаю переносицу пальцами.

Если ещё раз увижу слово «реструктуризация», кто-нибудь полетит с лестницы. Возможно, я сам.

В дверь осторожно стучат.

– Войдите, – бросаю, не поднимая головы.

Заглядывает Александра Григорьевна. Аккуратная, собранная, как всегда.

– Сергей Романович, – голос тише обычного. Значит, не по регламенту. – Вам звонили из «Баратов-Инвест». Лично господин Баратов просит встречи. Говорит… важно.

Я поднимаю взгляд.

Имя «Баратов» в этом кабинете звучит так, будто кто-то провёл ногтями по стеклу.

– Когда?

– Хотели сегодня, но я сказала, что у вас плотный график. Они готовы подстроиться под любое время и место.

Конечно, готовы.

– Соедините, – говорю.

Через минуту – громкая связь.

– Сергей Романович, добрый день, – голос мягкий, протяжный, тщательно отмеренный. – Примите мои соболезнования. Потеря такого человека, как ваш отец… тяжело. И для вас, и для рынка.

«Для рынка». Прекрасно.

– Спасибо. Вы хотели встречи?

– Да. Я подумал, что пора заканчивать эту странную, никому не выгодную конфронтацию. Юристы слишком долго воюют за бумажки. Жизнь идёт дальше. Предлагаю обсудить сотрудничество за обедом. Неофициально.

Я слышу улыбку в его голосе. И вижу под ней стальной крюк.

– Вы понимаете, – произношу, – что ваши конфликты были с моим отцом. И сделку по заводу я считаю… специфической.

– О, про завод у меня тоже вопросы, – мягко отвечает он. – Меня, скажем так, ввели в заблуждение. Но сегодня не об этом. Я уважал вашего отца. Искренне. И не хочу повторять ошибки. Пусть прошлое останется в прошлом.

«Уважал». Он даже не скрывает фальши.

– Хорошо. Сегодня. Восемь вечера. Где?

Он называет модный ресторан. Конечно.

– Буду.

Когда секретарь уходит, я остаюсь в тишине.

Первый импульс – позвонить Ржавому. Но я вижу в чате его последнее сообщение: «Не ломай ни себя, ни её».

Если я позвоню сейчас, он сорвется обратно. А я устал, что мной командуют.

Обед – не война.

Схожу сам.

Ресторан пахнет дорогим соусом, парфюмом и политикой.

Баратов встаёт навстречу – костюм ярче, чем нужно, запонки с логотипом, улыбка ровная, глаза ледяные.

– Сергей. Можно просто Сергей? Я слишком уважал вашего отца, чтобы выкать его сыну.

Я жму ему руку.

Интересно, как он говорит это без дрожи.

– Как вам новая роль? Тяжело всё тянуть на себе? – спрашивает он, когда мы садимся.

– Вы из заботы? – уточняю.

Он сухо смеётся.

– Забота – громкое слово. Скорее, интерес. Мне интересно, каким будет Савин-младший. Таким же жёстким, как отец? Или более… гибким?

Я