Отец парня. Ты моя страсть - Елена Смелина

крайней мере, не как покойник.

– Комплименты у тебя, как всегда, на уровне, – отвечаю. – Что скажешь?

Он садится на стул, ставит пакет на тумбочку.

– Врач согласен оформить перевод, – докладывает. – Официально ты тут лежишь дальше. Неофициально – уезжаешь со мной в частную клинику в Алма-Ате. Я уже договорился. Там палата, оборудование, нормальные реабилитологи. Документы оформим через одну фирму, как на… пациента из другого региона. Без фамилии.

– Имя оставим, – говорю. – Хотя бы одно оно.

Он фыркает.

– Могу хоть три дать, если хочешь. Ты уверен, Ром? Пока ты «мертвый», у тебя странным образом есть свобода. Вернёшься – начнётся…

– Начнётся то, что должно начаться, – перебиваю. – Но не сразу. Сначала мне надо ходить, а не смотреть на жизнь из-под капельницы.

Он кивает.

– Логично.

Мы молчим.

Потом я произношу то, что крутится в голове с ночи:

– Никому не говори, что я жив, Стёпа. Ни в Москве, ни здесь. Особенно им.

Он не переспрашивает «кому именно».

Он не дурак.

– Сколько времени ты собираешься держать их в неведении? – спрашивает только.

– Столько, сколько потребуется, – отвечаю. – Пока не разберусь с теми, кто меня скинул. Пока не пойму, во что вляпался. Пока… – на секунду задерживаю дыхание, – не буду уверен, что, вернувшись, не добью Аню окончательно.

Он смотрит на меня пристально.

– Ты правда считаешь, что лучше для неё – жить, думая, что ты умер?

– Сейчас – да, – говорю. – В её положении… в их. Иначе мы просто устроим ещё один взрыв, только без машины.

Он вздыхает, уставившись в пол.

– Ты всегда любил решать за других, – бурчит.

– Я всегда отвечал за последствия, – парирую.

Он поднимается.

– Хорошо. Пока ты в реабилитации – ты мёртв. Для всех. Но имей в виду, – взгляд становится жёстче, – если там начнёт твориться что-то, что без тебя не исправить, я пойду против твоей «легенды».

– Тогда постарайся, чтобы не пришлось, – отвечаю. – Следи за Баратовым. За Тахиром. За тем, кто шевелится вокруг завода. Мне нужно максимум информации, чтобы, когда я встану, не тратить время на догадки.

– Уже, – кивает он. – Есть пара нитей. Но это потом. Сначала врачи.

Он подходит ближе, помогает мне встать.

Это смешно: человек, который проводил сделки на миллиарды, сейчас делает два шага по палате как подвыпивший подросток после первой драки.

Ноги ватные. Голова кружится. В боку тянет.

Но я стою.

– Пойдём, Роман Олегович, – говорит Ржавый. – У нас впереди новая жизнь. В самый раз в твоём возрасте.

– Молчи и подставляй плечо, – кривлю губы.

До дверей добираюсь сам.

До коридора уже с его поддержкой.

Каждый шаг отдаётся болью, но с каждым шагом я чувствую: оживает то, что я почти похоронил вместе с машиной в ущелье.

Волю.

Когда нас везут в машине скорой помощи в сторону города, я смотрю в узкое окно.

Горы уходят назад.

Дорога тянется вперёд.

Где-то там – Баратов, уверенный, что выиграл.

Тахир, который решил, что обманул всех. Сергей, который пытается быть взрослым слишком рано. Аня… с моей кровью под сердцем.

Я провожу пальцами по бинту на лице.

Больно.

Жжёт.

– Живой – значит, ещё не всё, – шепчу себе.

Ржавый, не отрываясь от телефона, бросает короткий взгляд:

– Что?

– Ничего, – отвечаю. – Считаю, сколько у меня осталось незаконченных дел.

Он усмехается.

– Много?

– Достаточно, чтобы не умирать второй раз, – говорю.

Машина подпрыгивает на кочке.

Я сжимаю зубы и впервые за долгое время чувствую что-то похожее на азарт.

Игра ещё не закончена.

Просто доску перевернули.

Глава 71

Ржавый

В частную клинику мы добираемся под вечер.

Алма-Ата шумит за окном, но мне как будто всё равно, в какой я стране, внутри только одна задача: довезти Романа и не засветиться.

– Без лишних вопросов. Частное отделение, наличные, – говорю администратору спокойно, пока носилки увозят Романа. – Полная конфиденциальность, минимальный штат, доступ только по моей отметке.

Мужчина за стойкой кивает – осторожно, без лишнего усердия.

В палату я захожу позже, когда капельницы переставлены, аппараты подключены, температура в комнате выровнена до комфортной.

Окно большое, закрыто шторой наполовину. Кровать одна. Он на ней.

Лицо всё такое же – бинты, шрамы, странная асимметрия, к которой я никак не привыкну.

Глаза – прежние.

– Нравится санаторий? – спрашиваю, опираясь плечом о стену.

– Слишком тихо, – хрипло отвечает он. – Мог бы и в камеру посадить, было бы веселее.

– В камере камеры, – говорю. – Здесь хотя бы без них.

Он смотрит на меня с прищуром.

– Стёп, я не ребёнок. Понимаю, что ты делаешь. Прячешь. Ото всех.

– Рад, что понимаешь. – Я подхожу ближе, поправляю провод от капельницы. – Ты сейчас не видишь себя со стороны. Зато я вижу. И поверь, любая утечка, и у московских журналистов случится новый праздник.

Он криво усмехается.

– Газетчиков ты боишься больше, чем выстрелов.

– Газетчики живут дольше выстрелов, – отрезаю. – И пакостей делают больше.

Между нами на секунду повисает молчание.

– Займись Баратовым, – произносит он вдруг. – Не моими подушками.

Я знал, что разговор уйдет в эту сторону.

– Займусь, – киваю. – Но сначала нужно, чтобы ты не умер от капельницы или местной санитарки, у которой руки растут не из того места.

– Не преувеличивай, – бурчит он. – Я уже выжил там, где не должен был. Справлюсь и с капельницей.

Я смотрю на него внимательно.

– Ты всё ещё не хочешь, чтобы сын знал? – спрашиваю, наконец.

Он отворачивается к окну.

Челюсть сжимается.

– Сейчас – нет, – произносит. – Ему и так хватает. А если он сорвется сюда, увидит это… – кивает на бинты, – ты потом его не соберешь.

Я молчу. Потому что крыть нечем.

Картина того, как Сергей врывается в палату и видит всё это… и у меня в голове лежит тяжелым камнем.

– Ладно, – говорю. – Сначала враги. Потом – семья.

Он усмехается уголком рта.

– Как всегда.

Когда я выхожу в коридор, телефон вибрирует так, будто чувствует момент.

Смотрю на экран – Сергей.

– Стёпа, – голос резче обычного, – почему ты улетел без