Отец парня. Ты моя страсть - Елена Смелина

Я успеваю только выдохнуть, и в дверь стучат. Не звонят. Стучат.

Папа открывает.

Сергей входит быстро, без суеты, но в движениях напряжение, как в пружине. На нём то же темное пальто, лицо чуть осунулось за ночь. В руках — не цветы. Папка. Телефон. Как будто он приехал не к нам, а на переговоры.

— Доброе, — говорит он моим родителям. И в этом «доброе» нет доброты, только вежливость.

Мама кивает, сжимает край халата.

Папа смотрит на Сергея внимательно, тяжело.

— Ты видел, что творится?

— Видел, — отвечает Сергей. И переводит взгляд на меня. — Аня… прости.

Я опускаю глаза.

— Не извиняйся, — говорю тихо. — Поздно.

Он на секунду закрывает глаза, будто принимает удар. Потом открывает и становится собранным.

— Это не остановить словами, — произносит он. — Только расстоянием.

— Каким? — спрашивает мама, и голос у неё дрожит. Не от злости. От того, что она боится.

Сергей говорит спокойно, ровно:

— Я заберу Аню к себе. Сегодня. Сейчас. Там охрана, закрытый двор, никто не подойдет. Здесь… — он кивает на окно, где снова мелькают фигуры, — здесь ей не дадут покоя.

Папа сжимает челюсть.

— И что дальше? — спрашивает он.

Сергей смотрит на него прямо.

— Дальше я буду решать. С юристами. С прессой. С Баратовым, если надо. Но главное, Аня не должна сейчас выходить одна из подъезда.

Я слышу собственное сердце. Оно бьётся так, будто хочет выбежать первым, лишь бы не оставаться.

Мама смотрит на меня вопросительно. С надеждой, которую мне нечем кормить.

Сергей делает шаг ко мне. Не протягивает руки. Просто стоит ближе.

— Я не буду давить, — произносит он тихо. — Не сейчас. Заберу тебя. Хотя бы на пару дней. А дальше решишь.

Я поднимаю глаза.

— А если я скажу «нет»?

Он не улыбается. Не играет в благородство.

— Тогда я всё равно сделаю так, чтобы тебя сегодня не сломали. И потом уйду. Если надо.

Я смотрю на родителей. На маму, которая уже почти плачет, но держится. На папу, что молчит и будто стареет прямо на глазах.

И вдруг понимаю: мне некуда «идти думать». Мой дом перестал быть безопасным.

Я делаю вдох.

— Хорошо, — говорю. И сама не узнаю свой голос. — Я поеду.

Сергей кивает, почти незаметно, как человек, который не имеет права на радость.

— Собери только самое нужное. Остальное привезут потом.

Я встаю.

И пока иду в комнату за курткой и документами, ловлю себя на мысли, от которой становится холодно: это ещё не согласие на брак, но уже шаг туда, откуда назад будет трудно.

Глава 75

Роман

Повязки тянут кожу, как чужая ладонь – холодная и упрямая. Я пытаюсь пошевелить щекой и понимаю: щека не моя. Или моя, но с другими правилами.

Запах здесь стерильный до тошноты. Хлор. Пластик. Лекарства. Никаких гор. Никакой пыли. Никакой крови на камнях – только белые стены и тишина, которая иногда громче крика.

Я лежу и считаю секунды по каплям. Кап. Кап. Кап. Как будто время можно убедить идти быстрее, если смотреть на него достаточно пристально.

Дверь открывается тихо. Не врач – он. Степан.

Я узнаю шаги раньше, чем слышу голос. Он старается входить так, будто не тревожит. Как будто я хрупкий.

Смешно.

– Как самочувствие? – спрашивает он, и в этом «самочувствии» слишком много смыслов.

Я не отвечаю сразу. Поворачиваю голову – медленно, потому что любое движение отзывается внутри тупой болью, будто кто-то под кожей оставил камень.

– Не нравится мне это слово, – говорю наконец. Голос хрипит. Сухой. Не мой. – «Самочувствие». Как у бабки на лавке.

Он делает вид, что не замечает. Садится на стул, кладет на колени папку. Папки у него всегда как оружие: закрытые, тяжелые, в них то, что может убить.

– Врач доволен. Давление ровное. Температура нормальная. – пауза. – Повязки пока не трогают. Снимают через пару дней.

Через пару дней.

Я смотрю в потолок, будто там написано, кто я теперь.

– Ты за этим пришел? – спрашиваю.

Он молчит секунду. Слишком длинную.

Я уже знаю, что он пришёл не за этим.

– Ром… – начинает он осторожно.

Я улыбаюсь одним уголком губ. Тем, который еще слушается.

– С каких пор ты стал таким вежливым, Стёпа?

Он не улыбается в ответ.

– С тех пор, как каждый неверный шаг может угробить сразу несколько жизней, – говорит спокойно.

Вот оно.

Я поворачиваю взгляд на него. Глаза у него, как всегда, ровные. Но в них напряжение. – Говори.

Он вздыхает, достает телефон. Не показывает сразу, как будто дает мне шанс отказаться.

– В сеть попало, – произносит. – Про Аню. Про беременность. Журналисты. Толпа у подъезда. Сергей увёз её к себе, чтобы спрятать.

Я лежу. Слушаю. И чувствую, как где-то внутри, под бинтами и таблетками, поднимается не боль – ярость. Тихая. Чистая. Очень холодная.

– Попало, – повторяю. – И ты… узнал об этом когда?

Степан смотрит прямо.

– Вчера.

– Вчера, – киваю медленно. – А мне ты говоришь… сейчас.

Он не оправдывается. Он всегда так. На него можно злиться – он выдержит. Даже если это несправедливо.

– Я не хотел, чтобы ты увидел это в таком состоянии, – говорит он. – После операции.

Слово «операции» ударяет отдельно. Будто напоминает: ты ещё даже не видел, что они с тобой сделали.

Я резко выдыхаю. В груди тянет.

– А ты думал, я не увижу? – спрашиваю тихо. – Ты думал, я останусь удобным «мертвым» еще месяц? Еще два? Пока вы там… живёте?

Впервые за разговор у него дергается скула.

– Я думал, ты должен встать, – говорит он так же ровно, но голос становится жестче. – Ноги, голова, сердце. Чтобы ты не сорвался и не умер на первой же эмоции.

– На первой эмоции? – я почти смеюсь. Получается мерзко. – Степа, у меня эмоции уже кончились. Осталось только решение.

Он молчит.

Я тяну руку к телефону. Пальцы дрожат, но не от слабости, от желания добраться до правды, как до горла.

– Не надо, – говорит он, и это впервые звучит как просьба.

– Не надо – что? – спрашиваю. – Видеть, как мой сын женится? Или видеть, как