Неизвестный сталкер. Том 2 - Далия Райт

Потому что… блять.

Та гребаная авария — это не просто дурацкий «кошмар». Элли и Картер — не плод его воображения.

Их смерть не сводится к этому: к выдумке.

Я его прикончу.

Челюсть разжимается, я сглатываю, будто пытаясь проглотить собственную ярость. Успокоиться. Сохранить ясность мыслей. Оставаться методичным. Трезвым. Сосредоточенным. Не запороть всё на эмоциях.

Когда я открываю глаза, я полон решимости покончить с этим — по-своему.

Я убираю ствол от его лба, и он мгновенно обмякает, приободренный, решив, видимо, что я передумал его убивать. Я не утруждаю себя тем, чтобы развеять его ложные надежды. Надежда — это, пожалуй, самое страшное, что может чувствовать смертник. Я позволяю ему тонуть в этом мимолетном облегчении и фальшивом покое.

— Я могу всё уладить, — шепчет он, бросая на меня неуверенный взгляд. — Я пойду в полицию и всё расскажу. Всё, что случилось.

Дайте человеку иллюзию того, что он останется в живых, и он начнет обещать что угодно. Обещания, которые удобны вам в моменте, но которые он нарушит, как только вы отвернетесь.

Если я отпущу Гарсию сегодня, он продолжит жить своей жалкой жизнью. Он никогда не пойдет к копам из-за «кошмара»… Люди вроде него готовы на любую ложь, лишь бы спастись.

Нет, я не позволю полиции заниматься этим.

Это мое дело, а дальше — дело Бога, когда Он встретит его в аду с распростертыми объятиями.

Я убираю пистолет за пояс и иду к своей сумке. Чувствую его взгляд, который ловит каждое мое движение: он, должно быть, гадает, чего я жду, чтобы отвязать его.

Я достаю трубку и воронку.

Я кожей чувствую, как его снова пробирает нервная дрожь.

— Что это? Что ты делаешь?

Я не отвечаю. Он поймет достаточно скоро — если еще не понял.

То, что я собираюсь сделать, так же аморально, как и то, что я сделал с Нейтом или Эндрю. Убивать — это всегда неприятно, если ты нормально устроен. Но когда человек перед тобой это заслужил, всё становится намного проще и выносимее.

Этому меня научила армия.

Это я понял на собственной шкуре.

Никто не заслуживает смерти раньше срока. Но я говорю себе: если смерть случилась, значит, время пришло.

На самом деле, никто не уходит «слишком рано».

Люди просто уходят. И всё.

Должен признать, армия меня изменила, даже после аварии, когда я думал, что ничто уже не сможет меня тронуть, кроме потери Элли и Картера.

За эти семь лет меня отправляли на несколько заданий за границу, где убийство человека — людей — впервые изменило меня навсегда. Это не имело ничего общего с войной. И я сомневаюсь, что то, что мы там делали, было законным.

В каком-то смысле это полностью изменило мое отношение к смерти.

Я усвоил одно: когда беззаконие раз за разом остается безнаказанным, оно постепенно становится нормой. Ты подчиняешься приказам, идешь за группой, привыкаешь и приспосабливаешься.

Конечно, в первый раз, когда я увидел, как жизнь уходит из чьих-то глаз по моей вине, меня вывернуло.

Сегодня меня тошнит от вида подонков, которые до сих пор разгуливают на свободе. И если я могу сделать это безнаказанно — тем лучше.

Армия защищает нас.

Убийство перестает быть таковым; оно становится необходимостью.

И когда ты только окончил школу, когда ненависть грызет тебя изнутри, а месть — единственная команда в твоем сломленном сознании, это оставляет след…

Здесь, вдали от миссий, принципы и ценности каждого уже не пустой звук, и я вынужден маскировать свои срывы. И признаться, имитация самоубийства или несчастного случая — моя маленькая слабость с тех пор, как я встретил её.

Эндрю был моей единственной ошибкой, и я ни за что её не повторю. Гарсия ответит за всё. И если бы я мог свалить на него все беды этого гребаного мира, я бы это сделал.

Его исчезновение успокоит сердце моего Котеночка и мое тоже.

Так я говорю себе, вставая у него за спиной, глядя на его затылок и представляя, под каким неестественным углом он мог бы согнуться, если бы я поддался порыву.

Но я ничего не делаю. Сосредотачиваюсь и ловлю кайф от прилива адреналина, который приятно скручивает живот, когда я вставляю носик воронки в один из концов мягкой трубки ПВХ.

Мне следовало бы чувствовать вину за то, что я испытываю такую эйфорию от мысли о страданиях другого человека. Но я убеждаю себя, что он не просто «другой человек», и что его исчезновение многим облегчит жизнь.

По Алеку Гарсии никто не будет скучать.

— Что ты делаешь?! — повторяет он более резко.

Его тело снова начинает метаться на стуле, он пытается разглядеть, что я замышляю за его спиной. Но он слишком хорошо связан. Я проверяю, чтобы воронка сидела в трубке плотно, так, чтобы их было трудно разъединить.

До него доходит: раз он всё еще привязан, несмотря на признание, значит, его объяснений мне мало, и я собираюсь решить проблему по-своему.

Он паникует, снова пытается торговаться, пока я подхожу ближе. Внезапно он поворачивается к окну, и я понимаю, что он задумал.

Я хватаю его за слипшиеся от пота волосы на затылке и резко откидываю его голову назад прежде, чем он успевает крикнуть. Его крик жалко захлебывается в горле, так и не вырвавшись наружу. Он давится воздухом, захлебывается слюной и лишь стонет, рефлекторно открывая рот. Я вставляю конец трубки ему в рот. Она достаточно узкая, чтобы проскользнуть в трахею, и достаточно широкая, чтобы пропускать воздух и позволять ему дышать.

Сначала он борется, мотает головой, мыча и выталкивая инородное тело.

Его зубы резко смыкаются на трубке, останавливая её опасное продвижение, но я сильнее дергаю за волосы, выкручивая шею, и его рот открывается еще шире.

Я проталкиваю трубку дальше — она соскальзывает вглубь и входит в трахею. Его дыхание со свистом проходит через воронку, и я чувствую, как мышцы его горла сдавливают стенки ПВХ.

Я проталкиваю её еще дальше с каким-то нездоровым удовлетворением, пока не убеждаюсь, что достиг желудка.

Когда изо рта торчит только воронка, я отпускаю его.

Он замирает в той позе, которую диктует ему трубка. Двигаться невозможно, но всё его тело сотрясает дрожь. Живот сводит судорогой.

Я обхожу его, любуясь работой.

Его перепуганный, разбитый взгляд следует за мной. В уголках глаз скопились слезы и теперь стекают к вискам.

Самое сложное позади.