Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Я боялся, — сказал он. — Три дня я не спал, не ел, не работал. Я думал, что ты не оставила записку. Думал, что ты просто исчезла. Думал, что я больше никогда тебя не увижу.

— А я боялась, — сказала я. — Боялась, что ты не поймёшь. Боялась, что душица — это слишком слабый знак. Боялась, что ты решишь, будто я не хочу возвращаться.

— Я понял, — сказал он. — Как только Лось сказал «душица», я понял. Твой дом. Твоя память. Твоя любовь.

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Остановился прямо передо мной.

— Я люблю тебя, Ирина, — сказал он. — Я не умею говорить красиво. Не умею дарить цветы. Не умею быть мягким. Но я люблю тебя. Сильнее, чем свою жизнь. Сильнее, чем свободу. Сильнее, чем всё, что у меня есть.

— Я знаю, — сказала я.

— Если ты вернёшься — я никогда тебя не отпущу, — сказал он. — Даже если ты сама захочешь уйти. Я буду держать тебя, как в клетке. Потому что без тебя не смогу.

— А если я не захочу уходить? — спросила я.

— Тогда я буду самым счастливым человеком на земле, — сказал он. — И самым несчастным, потому что буду бояться тебя потерять.

— Не бойся, — сказала я. — Я никуда не уйду. Я сама тебя выбрала. Свободно. Осознанно. Навсегда.

Он опустился на колени.

* * *

Прямо в пыль, прямо на сухую траву, прямо у крыльца бабушкиного дома.

Я смотрела на него сверху вниз — сильного, гордого, непокорного мужчину, который стоял на коленях перед женщиной в застиранных джинсах и старом свитере.

Он достал из кармана кольцо. Маленькое, золотое, с крошечным камнем — не бриллиантом, не изумрудом, просто прозрачным, как слеза.

— Это кольцо моей матери, — сказал он. — Она носила его всю жизнь. Когда умерла, мне отдали его в детдоме. Я хранил его тридцать лет. Думал, что никому не отдам. Думал, что умру один.

— Андрей…

— Дай закончить, — он поднял на меня глаза. В них не было слёз — Ветров не плакал. Но была такая боль, что я заплакала за двоих.

— Я не умею любить правильно, — сказал он. — Я не умею быть нежным. Я ревную, я контролирую, я боюсь. Я — деспот. Тиран. Собственник. Я не подарок, Ирина. Я — наказание.

— Ты — мой выбор, — сказала я.

— Будь моей деспотией, — сказал он. — Пожалуйста. Не потому, что ты должна. Не потому, что я купил тебя. Не потому, что я сильнее. А потому, что я без тебя умру.

Он протянул кольцо.

— Выходи за меня, Ирина. Стань моей женой. Не пленницей, не гостьей, не должницей. Женой. Равной. Той, кто выбирает сама.

— Ты боишься? — спросила я. — Ты, который не боится ни пули, ни тюрьмы, ни смерти?

— Больше всего на свете, — сказал он. — Я боюсь, что ты скажешь «нет». Я боюсь, что ты передумаешь. Я боюсь, что однажды проснусь — а тебя нет рядом. Я боюсь, что не смогу сделать тебя счастливой.

— А я боюсь, — сказала я, — что однажды ты поймёшь, что заслуживаешь лучшего.

— Лучшего не существует, — сказал он. — Ты — лучшая. Ты — моя единственная.

Я смотрела на кольцо, на его руки — дрожащие, сильные, с длинными пальцами. На его глаза — серые, тяжёлые, полные надежды.

— Ты уверен? — спросила я. — Я — бывшая жена алкоголика. Я — бедная, безработная, бездомная. Я — никто.

— Ты — Ирина, — сказал он. — Та, кто спасла меня. Та, кто выбрала умереть за меня. Та, кто оставила записку с душицей. Ты — моя жизнь. Моя семья. Мой дом.

— Я люблю тебя, Андрей Ветров, — сказала я. — Даже если ты деспот. Даже если ты ревнуешь к воздуху. Даже если ты никогда не научишься быть мягким.

— Так да? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Тысячу раз да.

Он надел кольцо мне на палец. Оно было маленьким, почти детским — палец моей матери был тоньше. Но оно подошло. Будто ждало меня.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

Он встал с колен, поднялся на крыльцо, взял меня за руки.

— Ты моя, — сказал он.

— Твой, — сказала я.

— Навсегда.

— Навсегда.

Он поцеловал меня — нежно, медленно, как будто боялся сломать. И в этом поцелуе не было ни сделки, ни долга, ни страха.

Была только любовь. Свободная. Взаимная. Настоящая.

* * *

Мы просидели на крыльце до заката.

Он обнимал меня, я положила голову ему на плечо. Душица пахла горечью и счастьем. Лес шумел. Птицы пели.

— Как ты нашёл меня? — спросила я.

— Записка, — сказал он. — «Ищи меня там, где пахнет домом». Я сначала не понял. Думал — гостиница, ресторан, кафе. А потом Лось сказал: «Может быть, дом её бабушки? Она говорила, что там растёт душица».

— Умный Лось, — сказала я.

— Я ему прибавлю зарплату, — усмехнулся Ветров.

— А мне? — спросила я. — Мне прибавишь?

— Тебе я отдам всё, — сказал он. — Дом, деньги, бизнес, жизнь. Всё, что захочешь.

— А если я захочу душицу? — спросила я.

— Посажу целое поле, — сказал он. — Будем сушить, заваривать, пить чай. Всю жизнь.

— А если я захочу рисовать?

— Построю тебе мастерскую. С большими окнами, с северным светом, с видом на сад.

— А если я захочу детей?

Он замер.

— Детей? — переспросил он.

— Да, — сказала я. — Твоих детей. Наших детей.

— Ты хочешь детей от бандита? — спросил он. — От человека, у которого враги, оружие, тюремные сроки?

— Я хочу детей от мужчины, который любит меня, — сказала я. — Который стоял на коленях в пыли. Который искал меня три дня. Который подарил мне кольцо своей матери.

— Ты с ума сошла, — сказал он.

— Твоя сумасшедшая, — ответила я.

Он засмеялся — впервые за эти три дня. Громко, искренне, счастливо.

— Хорошо, — сказал он. — Будут дети. И мастерская. И душица. И всё, что ты захочешь.

— И ты, — сказала я. — Главное — ты.

— И ты, — сказал он. — Главное — ты.

* * *

Ночью мы сидели у печки.

Я топила её по-бабушкиному — дровами, щепой, берестой. Ветров сидел на лавке, смотрел на огонь.

— Здесь хорошо, — сказал он. — Спокойно. Как в детстве, которого у меня не было.

— У тебя теперь будет другое детство, — сказала я. — С нашими детьми.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он. — Я не умею быть отцом. Меня никто не учил.

— А я не умею быть матерью, — сказала я. — Моего ребёнка убили, не дав родиться. Но мы научимся. Вместе.

— Вместе, — повторил он. — Хорошее слово.

— Лучшее, — сказала