Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Семьсот тысяч, — прочитала я. — Он взял их на «подарок тебе». Обещал вернуть через месяц. Не вернул.

Ветров бросил расписку в огонь. Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела.

Вторую расписку — на миллион двести.

— Это он взял, когда продал твою машину, — сказал Ветров. — Сказал, что это «инвестиция в бизнес». Проиграл в казино за два дня.

Ещё одна бумага в огонь. Пламя лизнуло край, цифры исчезли — три, два, ноль. Цена, которую назначили за мою свободу.

Третью — на два миллиона.

— А это после того, как он продал твою квартиру, — Ветров сжал бумагу, но не сразу бросил. Посмотрел на неё, на меня. — Ты знала?

— Догадывалась, — сказала я. — Но не хотела верить.

— Он использовал тебя, Ирина. Как вещь. Как банкомат. Как мусор.

— Я знаю.

Ветров бросил расписку в огонь. Пламя взметнулось выше — словно радуясь новой пище.

Четвёртая, пятая, шестая. Каждая — с комментарием. Каждая — с историей предательства. Я смотрела, как огонь пожирает цифры, подписи, долги. Как исчезает цена, которую назначили за мою жизнь.

Последняя расписка — на три миллиона семьсот тысяч. Та самая, из-за которой всё началось. Та, которая привела меня в этот дом, к этому человеку, к этой жизни.

— Эта — особенная, — сказал Ветров, держа её в руках. — Она привела тебя ко мне.

— Спасибо ей, — сказала я.

— Я не благодарю долги, — он усмехнулся. — Я благодарю судьбу. Которая привела тебя.

Он бросил последнюю расписку в огонь. Пламя взметнулось, загудело, затанцевало — как будто праздновало победу.

Я стояла и смотрела, как горит моё прошлое. Как исчезают унижения, страхи, боль. Как пепел оседает на дне камина.

— Зачем? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Это же деньги. Большие деньги.

— Ты стоишь больше, — сказал он. — Ты стоишь всего. А эти бумаги — мусор. Они не имеют значения.

— Андрей…

— Не надо благодарности, — перебил он. — Это не подарок. Это плата.

— За что?

— За то, что ты спасла меня. За то, что ты осталась. За то, что ты выбрала меня, когда могла уйти.

Он подошёл ко мне, взял за руки. Его пальцы были горячими — от огня, от волнения, от любви.

— Ты свободна, Ирина. Ты не должна мне ничего. Ты не должна Денису. Ты не должна никому. Ты — сама по себе.

— А если я хочу быть с тобой? — спросила я. — Не потому, что должна. А потому, что хочу.

— Тогда будь, — сказал он. — Я не против.

Он улыбнулся — той улыбкой, которую я видела только для себя. Тёплой, нежной, почти детской. Улыбкой человека, который впервые в жизни не боится потерять.

— Я люблю тебя, Андрей Ветров, — сказала я. — Даже без долгов.

— Я люблю тебя, Ирина Громова, — сказал он. — Даже без свободы.

Он поцеловал меня — нежно, медленно, как будто целовал в первый раз. И в этом поцелуе не было ни страсти, ни боли, ни прошлого. Было только настоящее. Мы стояли у камина, в котором догорали долги, и смотрели друг на друга. Два человека, которые прошли через ад и вышли оттуда живыми.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь будем жить, — сказал он. — Просто жить. Рисовать. Строить. Любить.

— А враги? А конкуренты? А полиция?

— Всё это ерунда, — сказал он. — Пока ты рядом — всё ерунда.

— Ты стал мягким, — сказала я.

— Я стал счастливым, — ответил он. — Это другое.

* * *

Через неделю пришло решение суда.

Я сидела в гостиной, когда Ветров вошёл с конвертом в руке. Его лицо было спокойным, но я видела — он волнуется. Для него это тоже был момент истины. Он хотел, чтобы я была свободна. По-настоящему. По закону. На бумаге, которую не сможет отменить никто.

— Открой, — сказал он, протягивая конверт.

Я разорвала бумагу. Достала лист — официальный, с печатями, подписями, гербом.

«Брак между Громовым Денисом Сергеевичем и Громовой Ириной Сергеевной расторгнут. Основание: заявление сторон».

Я перечитала три раза. Не верила.

— Это правда? — спросила я Ветрова. — Я свободна?

— Правда, — он обнял меня. — Ты свободна. Можешь уйти в любую минуту.

— А если я не хочу уходить?

— Тогда оставайся, — сказал он. — Навсегда.

— Навсегда — это долго, — сказала я.

— Я никуда не спешу, — ответил он.

Я смотрела на документ и не верила. Три года ада. Три года, когда я была не женщиной, не личностью, не человеком — придатком к пьющему мужчине. А теперь — всё. Точка. Я снова стала собой. Имя осталось то же — Ирина Громова. Но за ним больше не стоял муж-тиран. За ним стояла я.

Мы сидели в гостиной, у камина. Душица на подоконнике пахла летом, хотя за окном был уже октябрь. Я взяла веточку, поднесла к носу.

— Ты пахнешь домом, — сказал Ветров. — Всегда пахнешь домом.

— Ты говорил это раньше.

— Повторю, если потребуется.

Я улыбнулась. Откинулась на спинку дивана, положила голову ему на плечо.

— Я хочу навестить бабушкин дом, — сказала я. — Давно не была. С тех пор, как… как мама умерла. Там всё, наверное, заросло, развалилось.

— Поехали, — сказал он. — Завтра.

— Ты поедешь со мной?

— Я теперь всегда с тобой, — сказал он. — Если ты не против.

— Не против, — я улыбнулась. — Даже наоборот. Ты когда-нибудь был в деревне?

— Нет, — сказал он. — Я вырос в детдоме, потом в городе. Деревню видел только из окна машины.

— Тогда я покажу тебе, что такое настоящий дом, — сказала я. — Печка, сено, запах трав. И душица, конечно. У бабушки душица росла под окнами. Как здесь.

— Твоя бабушка была мудрой женщиной, — сказал он.

— Была, — я вздохнула. — Жалко, вы не познакомились. Она бы тебя одобрила.

— С чего ты взяла?

— Она говорила: «Ищи мужчину, который будет смотреть на тебя как на чудо, а не как на вещь». Ты смотришь именно так.

Он поцеловал меня в висок.

— Ты и есть чудо, — сказал он. — Самое настоящее.

Мы молчали. Смотрели на огонь, на дым, на тени на стенах.

Прошлое сгорело. Будущее только начиналось.

* * *

Ночью мне приснился сон.

Я стояла в поле душицы. Высокая трава доходила мне до пояса. Ветер шевелил листья, и они пахли так сильно, что кружилась голова. Небо было синим-синим, без единого облачка. Солнце светило, но не жгло — ласково, по-домашнему.

Рядом стоял Ветров. В простой белой рубашке, босиком, без часов, без пистолета. Он улыбался — той улыбкой, которую я видела только во сне. Свободной. Лёгкой. Счастливой.

— Ты пришёл, — сказала я.

— Ты позвала, — ответил он.

— Куда мы