Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

Лось вошёл без стука — как всегда.

— Ирина Сергеевна, хозяин просит вас спуститься.

— Что случилось?

— Денис у нас, — сказал Лось. — Хозяин ждёт в подвале.

Я замерла.

Карандаш выпал из рук, оставив на ватмане чёрную полосу — резкую, как порез. Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Что-то во мне сжалось — не страх, нет. Предчувствие. Конец. Точка, которую я должна поставить сама.

Подвал. Я никогда не была в подвале этого дома. Знала, что он есть — старый, каменный, с толстыми стенами. Знала, что там Ветров держал тех, кто задолжал. Но никогда не спускалась.

— Зачем я ему? — спросила я. Голос был ровным — спасибо трём годам привычки скрывать страх.

— Хозяин сказал, что вы должны это видеть, — Лось помолчал, и в его молчании было что-то новое — не обычная солдатская собранность, а осторожность человека, который говорит о чём-то личном. — И что вы должны решить.

— Решить? Что решить?

— Судьбу вашего мужа.

Судьбу. Какое громкое слово для человека, который сам выбрал свою участь, когда впервые поднял на меня руку. Когда продал мои украшения. Когда привёл в дом бандитов. Когда написал заявление в полицию, чтобы уничтожить человека, который дал мне кров и защиту.

— Хорошо, — сказала я. — Я спущусь. Но сначала хочу переодеться.

Лось кивнул и вышел.

Я поднялась в спальню. Стояла перед шкафом, смотрела на платья — шёлковые, льняные, дорогие. Ветров покупал их для меня, не жалея денег. Он говорил: «Ты должна чувствовать себя красивой. Не для меня — для себя».

Я выбрала тёмно-синее, строгое, с длинным рукавом. Не вызывающее. Не жертвенное. Простое. Таким платьем невозможно привлечь внимание, но и стыдно в нём не будет.

Волосы собрала в пучок. Никакой косметики — я не хотела, чтобы Денис видел меня «украшенной». Он не заслужил даже этого.

Перед зеркалом я задержалась на секунду. В отражении стояла другая женщина — не та, которую Денис таскал за волосы три года назад. У этой женщины были спокойные глаза, ровная спина, твёрдый взгляд.

— Ты справишься, — сказала я себе. — Ты уже справилась с худшим.

Я взяла с тумбочки веточку душицы — свежую, горничная поменяла утром — и сунула в карман. На удачу. На память. На то, чтобы помнить, откуда я пришла и куда иду.

* * *

Я спустилась в подвал.

Лось ждал у двери. Открыл передо мной тяжёлую, обитую железом дверь.

— Если что — кричите, — сказал он. — Я буду рядом.

— Спасибо, Лось.

Внутри было холодно, сыро, пахло плесенью и кровью. Не свежей — старой, въевшейся в камень, въевшейся в память этого места. Горела одна лампочка — тусклая, жёлтая, как глаз умирающего зверя. Стены были серыми, грубыми, неоштукатуренными — старый камень, помнивший ещё девятнадцатый век.

В подвале не было окон. Воздух стоял тяжёлый, спёртый. Где-то капала вода — мерно, как метроном, отсчитывая секунды чьей-то жизни.

Ветров стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди. Рядом — двое охранников. А на полу, на коленях, с заломленными за спину руками, сидел Денис.

Он изменился. Похудел, оброс щетиной, под глазами — синяки, губа разбита. Одежда — грязная, рваная. Он выглядел как бомж, как человек, который опустился на самое дно. Исчез тот лощёный Денис, который когда-то носил меня на руках по ночной набережной. Исчез и тот, злой, пьяный, который бил меня кулаком в лицо. Осталась только тень. Оболочка. Ничто.

— Ирка! — закричал он, увидев меня. — Ирка, скажи им, скажи, чтобы отпустили! Я больше не буду, я уеду, я исчезну, я…

— Заткнись, — сказал Ветров спокойно.

Денис замолчал. Его трясло — крупной дрожью, как в лихорадке. Зубы стучали — то ли от холода, то ли от страха. Я смотрела на него и не узнавала. Когда-то этот человек был моим мужем. Моей любовью. Моей болью. А теперь — просто кусок мяса на бетонном полу.

— Ирина, — Ветров повернулся ко мне, и его голос стал мягче — тем особенным, «домашним» тоном, который он берег только для меня. — Твой муж здесь. Он написал заявление в полицию. Он натравил на меня конкурентов. Он пытался уничтожить меня, мой дом, моих людей. Что мне с ним делать?

Я молчала. Смотрела на Дениса, на его трясущиеся руки, на разбитую губу, на синяк под глазом. Кто-то уже ударил его до меня. Кто-то уже наказал. И я не чувствовала ни радости, ни облегчения. Только пустоту.

— Не знаю, — сказала я.

— Знаешь, — он посмотрел мне в глаза. — Ты всегда знала. Просто боялась сказать.

Я помнила тот день, когда бандиты впервые пришли в нашу квартиру. Денис спрятался за мою спину. Я помнила, как он предложил меня в уплату долга. Как сбежал, оставив одну. Как написал заявление в полицию, чтобы уничтожить единственного человека, который отнёсся ко мне по-человечески.

Я помнила всё. Каждую пощёчину. Каждое унижение. Каждую ночь, когда я лежала без сна и молилась о смерти.

Но сейчас, глядя на него — жалкого, разбитого, никчёмного — я не чувствовала ненависти. Я чувствовала только усталость. Огромную, всепоглощающую усталость от человека, который отнял у меня три года жизни.

— Отпусти его, — сказала я.

Ветров замер.

— Что?

— Отпусти, — повторила я. — Не надо его убивать. Не надо калечить. Просто отпусти.

— Ирина, он…

— Я знаю, кто он, — перебила я. — Ничтожество. Трус. Предатель. Но он не стоит твоей свободы. Если ты убьёшь его — сядешь. Твои враги только этого и ждут.

— Я не сяду, — сказал Ветров. — У меня есть люди, деньги, адвокаты.

Он говорил уверенно, но я видела — он колеблется. Его пальцы сжались в кулаки, желваки заходили ходуном. Он хотел убить Дениса. Хотел так сильно, как, наверное, не хотел ничего в жизни. Ради меня. Ради того, чтобы стереть прошлое.

— А если сядешь? — спросила я, делая шаг к нему. — Что тогда? Я останусь одна. Без тебя. Без защиты. Ты хочешь этого?

Я взяла его за руку — при всех, при охранниках, при Денисе. Его пальцы были холодными, напряжёнными. Я сжала их, чувствуя, как бьётся пульс на его запястье.

— Я не хочу быть одна, Андрей, — сказала я тихо, только для него. — Я не хочу, чтобы тебя посадили из-за этого мусора. Он не стоит твоей свободы. И моей тоже.

Он молчал. Смотрел на меня, на Дениса, на свои руки. Я видела, как внутри него идёт борьба — между жаждой мести и любовью ко мне. Между прошлым, которое научило его, что слабых убивают, и настоящим, в котором появилась я —