Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

в глаза. — Ваш муж написал заявление о похищении. Утверждает, что вас держат здесь насильно, угрожают, применяют физическую силу. Что вы можете сказать?

— Мой муж — алкоголик и наркоман, — сказала я. Голос не дрожал. Я научилась не дрожать. — Он продал меня за долги. Андрей спас меня. Я живу здесь по доброй воле. Мы любовники. Я не хочу возвращаться к мужу.

— Вы готовы дать письменные показания?

— Да.

— Вы понимаете, что за ложные показания предусмотрена уголовная ответственность? Статья 307 Уголовного кодекса. До двух лет лишения свободы.

— Я понимаю, — сказала я. — И говорю правду.

Капитан вздохнул. Достал блокнот, начал писать.

— Расскажите подробнее. Когда вы переехали в этот дом? При каких обстоятельствах? Что вас связывает с гражданином Ветровым?

Я рассказывала. Спокойно, чётко, без запинок. Про Дениса — побои, унижения, голод, страх. Про долги — три миллиона семьсот тысяч, которые он проиграл в казино. Про то, как он продал меня — прямо сказал Ветрову: «Возьмите её в счёт долга». Про то, как я сама позвонила — не потому, что меня заставили, а потому что не могла больше жить в аду.

Ветров стоял у окна, скрестив руки на груди. Не вмешивался. Только смотрел — на меня, на полицейских, на свои руки, которые иногда сжимались в кулаки. Я знала, чего ему стоило молчать. Он привык всё контролировать. А здесь — не мог. Только слушать, как женщина, которую он любит, рассказывает чужим людям о своей боли.

— Гражданин Ветров, — капитан повернулся к нему, — вы подтверждаете слова гражданки Громовой?

— Подтверждаю, — сказал Ветров. — Она пришла ко мне сама. Я не держал её силой. У неё всегда была возможность уйти.

— И она не ушла?

— Она осталась. Потому что захотела.

Капитан посмотрел на меня, потом на Ветрова, потом снова на меня.

— Странная у вас любовь, — сказал он. — Бандит и жертва домашнего насилия. Но закон… закон не запрещает любить, даже если это странно.

Он закрыл блокнот, встал.

— Мы проверим ваши показания, Ирина Сергеевна. Если они подтвердятся — заявление вашего мужа будет признано ложным. Ему грозит уголовная ответственность за клевету. А вам… — он посмотрел на Ветрова, — вам, гражданин Ветров, советую быть осторожнее. За вами наблюдают. Не только мы.

— Я знаю, — сказал Ветров.

— И ещё, — капитан кивнул на меня. — Берегите её. Таких женщин, которые возвращаются в клетку, когда им дают ключ, — мало. Очень мало.

Они ушли. Дверь закрылась.

Я стояла посреди гостиной, дрожащая, но не сломленная.

Ветров подошёл ко мне, взял за руку.

— Ты справилась, — сказал он. — Ты была великолепна.

— Я просто сказала правду, — сказала я.

— Правда, которую ты выбрала, — он поцеловал мою руку. — Спасибо тебе, Ирина.

— Не за что, — сказала я. — Ты вытащил меня из дерьма. Теперь моя очередь — вытаскивать тебя.

Он улыбнулся — впервые по-настоящему, без тени боли, без привычной кривизны. Улыбнулся так, что я поняла: он не просто рад. Он счастлив. Впервые в жизни.

— Хорошая команда, — сказал он.

— Лучшая, — ответила я.

* * *

В ту ночь мы не спали.

Сидели в гостиной у камина, пили вино, смотрели на огонь. Я рисовала его — спящего, но он не спал. Смотрел на меня, на мои руки, на карандаш.

— Ты рисуешь меня, — сказал он.

— Всегда.

— Даже когда я не сплю?

— Даже тогда.

— Зачем?

— Чтобы запомнить, — сказала я. — Чтобы никогда не забыть, как ты смотришь на меня.

— А как я смотрю?

— Как на чудо, — сказала я. — Как на то, чего боялся и ждал всю жизнь.

Он замолчал. Отпил вино, поставил бокал.

— Ты права, — сказал он. — Я боялся. И ждал. И не верил, что дождусь. В детдоме нас учили, что чудес не бывает. Что надежда — это слабость. Что любовь — это для других, для нормальных, у кого есть семья, дом, будущее. А у нас — только выживание.

— А теперь?

— А теперь я сижу в своём доме, с женщиной, которая вернулась ко мне, когда могла уйти навсегда. И я не знаю, как это назвать. Чудо? Судьба? Любовь?

— Всё вместе, — сказала я. — Это называется жизнь. Настоящая жизнь. Та, которую мы сами выбираем.

Я положила карандаш, подошла к нему, села на пол, положила голову на колени. Он гладил меня по волосам — неуклюже, но нежно. Как учился. Как умел.

— Я здесь, — прошептала я. — Я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Даже если меня посадят?

— Даже тогда. Я буду ждать. Я буду приходить на свидания. Я буду писать письма. Я буду рисовать твой портрет по памяти каждый день, чтобы не забыть твоё лицо.

— А если меня убьют?

— Тогда я убью тех, кто убил тебя, — сказала я. — И приду к тебе.

Он замер. Его рука застыла в моих волосах.

— Ты это серьёзно?

— Никогда не была серьёзнее, — сказала я. — Я не хочу жить в мире, где тебя нет. Ты — моя душица. Моя защита. Мой дом.

Он наклонился, поцеловал меня в макушку.

— Дура, — сказал он. — Самая большая дура на свете.

— Твоя дура, — сказала я. — Только твоя.

Я закрыла глаза. Его пальцы перебирали мои волосы, огонь в камине потрескивал, вино согревало изнутри.

Я вернулась. Я выбрала его. И теперь мы были вместе — в клетке или на свободе, в аду или в раю.

Главное — вместе.

Глава 13

Тишина перед бурей длилась три дня.

После того как полиция ушла, Ветров стал другим. Не мягче — осторожнее. Он уезжал рано утром, возвращался поздно ночью. Мы почти не разговаривали — только ночью, в темноте, когда он прижимал меня к себе и молчал.

Я знала: что-то готовится. Чувствовала по напряжённым плечам Лося, по шёпоту охранников, по запаху пороха, который въелся в дом. Воздух стал плотным, как перед грозой. Даже горничная, которая обычно улыбалась, теперь ходила с каменным лицом.

— Что происходит? — спросила я в один из вечеров.

Ветров сидел в кресле, сжимая в руке стакан с виски. Не пил — просто держал. Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени — он не спал вторую ночь подряд.

— Конкуренты, — сказал он. — Те, кто надоумил Дениса написать заявление. Они не успокоились. Хотят забрать мою территорию.

— Как забрать?

— Убить меня, — спокойно сказал он. — Или посадить. Или заставить уйти. Им всё равно, как. Главное — результат.

— И что ты будешь делать?

— Бороться.

— Один?

— У меня есть люди.

— А я?

Он посмотрел на меня. В его глазах была усталость — такая глубокая, что у меня сжалось