Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Это безопасное место, — сказал Лось, когда мы остановились у небольшого деревянного дома на окраине. — Дом моего брата. Он уехал за границу, но разрешил пользоваться. Никто не знает об этом месте — даже свои.

Мы вышли из машины. Дом был маленьким, но уютным — резные наличники, крыльцо с перилами, палисадник с засохшими цветами. Пахло деревом, дымом и тишиной.

— Отдыхайте, — сказал Лось. — Я на посту.

Он вышел, бесшумно исчезнув в темноте. Мы остались вдвоём.

Ветров сидел на диване, сжимая в руке пистолет. Не стрелял — просто держал, как будто забыл разжать пальцы.

— Ты ранен? — спросила я.

— Царапина, — он кивнул на плечо. — Пуля задела, когда выбегали из сада.

— Покажи.

— Не надо.

— Андрей, покажи.

Он снял куртку, потом рубашку. На плече — глубокая царапина, кровь запеклась, но не течёт. Красно-чёрная полоса на бледной коже.

Я нашла аптечку в шкафу — старую, походную, но с бинтами и перекисью. Обработала рану, перевязала. Молча, аккуратно, как умела.

— Ты умеешь это делать? — спросил он.

— Денис часто бил посуду, — сказала я. — Я собирала осколки. Порезалась много раз. Научилась.

— Твой муж — идиот, — сказал он. — Нельзя бить посуду, когда рядом женщина.

— Он бил меня, — сказала я. — Не посуду.

Ветров замолчал. Взял меня за руку, прижал к своей груди. Сердце билось ровно, сильно — живое.

— Больше никто никогда не поднимет на тебя руку, — сказал он. — Я убью любого, кто попробует.

— Знаю, — сказала я. — Но я и сама могу постоять за себя. Сегодня доказала.

— Доказала, — он кивнул. — Ты спасла нас. Всех. Без тебя мы бы погибли в том доме. Я не знал про второй ход. Не знал про лаз в заборе. Ты была умнее меня.

— Ты бы не погиб, — сказала я. — Ты сильный.

— Сильных убивают первыми, — сказал он. — А хитрых — нет. Ты оказалась хитрее всех.

Он притянул меня к себе, поцеловал — нежно, осторожно, как будто я была из стекла. Как будто боялся сломать.

— Спасибо, Ирина, — сказал он. — За всё. За то, что вернулась. За то, что вывела. За то, что рисковала.

— Не за что, — сказала я. — Ты вытащил меня из дерьма. Теперь моя очередь — вытаскивать тебя.

— Хорошая команда, — повторил он свою любимую фразу.

— Лучшая, — ответила я.

* * *

Ночью мы сидели на крыльце, смотрели на звёзды.

Они были яркими — деревенскими, чистыми, не засвеченными городскими огнями. Я давно не видела такого неба — с тех пор, как умерла бабушка.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь я верну себе свой дом, — сказал он. — Накажу конкурентов. Посажу Дениса. А потом…

— Что потом?

— Потом я отпущу тебя.

Я замерла. Повернулась к нему.

— Что?

— Ты слышала, — он не смотрел на меня. Смотрел на небо, на Большую Медведицу, на звёзды, которые горели холодно и равнодушно. — Ты заслуживаешь свободы. Не клетки — даже золотой. Ты спасла мне жизнь. Я не имею права держать тебя.

— А если я не хочу свободы? — спросила я.

— Хочешь, — сказал он. — Ты просто боишься в этом признаться. Боишься, что свобода будет страшнее клетки. Но это не так.

— Я боюсь не свободы, — сказала я. — Я боюсь остаться без тебя.

Он повернулся ко мне. В его глазах была боль — такая глубокая, что у меня сжалось сердце. Боль человека, который всю жизнь отталкивал других — чтобы не привязываться. И вдруг понял, что привязался намертво.

— Я не могу дать тебе нормальной жизни, Ирина. Я — бандит. У меня есть враги. Я могу погибнуть в любой день. Ты заслуживаешь большего — мира, покоя, безопасности. Мужа, который приносит ужин с работы, а не пули в бронежилете.

— Я заслуживаю того, кого выбираю, — сказала я. — А я выбираю тебя.

— Ты глупая, — сказал он.

— Твоя глупая, — ответила я.

Он обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала его сердце — сильное, живое, моё.

— Я люблю тебя, Андрей Ветров, — сказала я. — Даже если ты бандит. Даже если у тебя есть враги. Даже если ты можешь погибнуть. Я выбираю тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

— Я люблю тебя, Ирина Громова, — сказал он. — Даже если ты глупая. Даже если ты спасаешь меня, когда я прошу тебя бежать. Даже если ты выбираешь смерть вместо свободы. Я выбираю тебя.

— Хорошая команда, — прошептала я.

— Лучшая, — ответил он.

* * *

На рассвете мы вернулись в дом.

Конкуренты ушли — не выдержали перестрелки, потеряли людей. В доме было тихо. Слишком тихо.

Мы ходили по комнатам, смотрели на разбитые окна, на пулевые отверстия в стенах, на кровь на полу — чужую, нашу, неважно. Картины были сорваны, мебель перевёрнута, книги разбросаны.

— Восстановим, — сказал Ветров.

— Конечно, — сказала я.

Он подошёл к душице — она росла у крыльца, чудом уцелевшая. Кусты были примяты, но не сломаны. Целая, невредимая, пахнущая летом.

— Ты спасла нас, — сказал он. — Ты и эта трава.

— Душица защищает от злых духов, — сказала я. — Я же говорила.

— Теперь я верю, — он сорвал веточку, протянул мне. — Храни нас.

Я взяла веточку, прижала к сердцу.

— Буду хранить, — сказала я. — Всегда.

Он обнял меня — прямо у крыльца, на виду у всех. Лось отвернулся, охрана сделала вид, что не заметила. Впервые я не чувствовала себя вещью, которую прячут. Я была той, кого показывают — с гордостью.

— Ты — моя семья, — сказал он. — Единственная.

— Ты — мой дом, — ответила я. — Единственный.

Он поцеловал меня — при всех, впервые не прячась. Это был поцелуй не любовников — партнёров. Равных. Тех, кто выбрал друг друга. Не из страха, не из выгоды, не из отчаяния. По-настоящему.

И я знала: теперь мы вместе. Навсегда. Что бы ни случилось.

Глава 14

Дениса поймали через неделю после перестрелки.

Я сидела в гостиной — дом постепенно восстанавливали, окна заменили, стены заштукатурили, — рисовала эскиз новой кухни. Ветров сказал: «Сделай проект. Твоя очередь строить».

Я улыбнулась тогда. Моя очередь строить. Он наконец понял, что я не просто женщина, которую нужно защищать. Я — дизайнер. Я создаю красоту. Даже из пепла.

Работа над эскизами успокаивала. Я рисовала светлую кухню в скандинавском стиле — белые стены, деревянные столешницы, живые травы в горшках на подоконнике. Душица, конечно. Где же без неё. Я представила, как мы будем завтракать вдвоём за маленьким столом у окна, как солнце будет падать на его руки, на чашки с кофе, на мои наброски.

Это была картина счастья. Та, которую я никогда не осмеливалась