Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

На вокзале я купила билет до станции, которую не называла вслух пять лет.

— До Заречья, — сказала я кассирше.

— Туда поезд только вечером, — ответила она.

— Я подожду.

Я ждала шесть часов. Сидела на пластиковом стуле, пила кофе из автомата, смотрела на людей. Семья с детьми, солдаты, старухи с узлами. Обычная жизнь. Та, от которой я была так далеко.

Поезд пришёл вечером. Старый, зелёный, с откидными полками и запахом угля. Я села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу.

Туда, где пахнет домом.

Я не написала ему записку. Не позвонила. Я просто уехала, оставив в комнате только паспорт и веточку душицы на подоконнике.

Он найдёт? Догадается? Вспомнит, что я говорила о бабушке, о деревне, о душице у крыльца?

Я не знала. Но почему-то была спокойна.

Потому что если он не найдёт — значит, не любил. А если любил — придёт.

* * *

Я вышла на станции в полночь.

До деревни — двадцать километров. Автобусы не ходят, такси не вызывают — связи нет. Я пошла пешком.

Дорога была тёмной, пустой, только звёзды над головой и ветер в поле. Я шла и думала о бабушке. О том, как она учила меня собирать душицу. О том, как говорила: «Никогда не сдавайся, Иришка. Даже когда кажется, что всё кончено. Жизнь всегда даёт второй шанс».

Это был мой второй шанс.

Я пришла в деревню под утро. Дома стояли молчаливые, тёмные, только в одном горел свет — на другом конце улицы, у тёти Зои, которая не узнала бы меня после пяти лет.

Бабушкин дом был заколочен. Доски на окнах, проржавевший замок, трава выше колена.

Я села на крыльцо, положила рюкзак рядом, и заплакала.

Не от боли. От облегчения.

Я была дома.

* * *

Утром я открыла замок.

Ключ висел на гвозде под крыльцом — бабушка всегда прятала его там. Я знала. Всегда знала.

В доме пахло пылью, деревом и прошлым. Старый диван, круглый стол, печь. На стенах — фотографии. Я маленькая, мама, бабушка. Дениса нет. Никогда не было.

Я прошла в комнату бабушки. Всё как при ней — кровать с горой подушек, шкаф с посудой, на подоконнике — засохший горшок с душицей. Бабушка говорила, что душица в доме — к счастью.

Я сняла с гвоздя старый бабушкин платок, повязала на голову, и начала убираться.

Мыла окна, подметала пол, топила печь. Дом оживал — не стал новым, но перестал быть мёртвым. Как и я.

Я пробыла в деревне три дня.

Первый день — уборка и воспоминания. Я перебирала бабушкины вещи — старые фотографии, выцветшие письма, книги. Нашла тетрадь с рецептами трав: душица — от простуды и тоски, зверобой — от ста ран, ромашка — от бессонницы. Бабушка верила в травы. Как и я.

Я сидела на крыльце, смотрела на лес, и думала о Ветрове. О том, как он смотрел на меня в последний раз. Как сказал «я люблю тебя, поэтому отпускаю». Как стоял на крыльце, провожая меня.

Я могла вернуться. Он сказал — всегда ждёт.

Но я не хотела возвращаться как гостья, как пленница, как должница. Я хотела вернуться как равная. Как та, кто выбирает. Как та, кто приходит сама.

На второй день я написала записку.

Взяла лист бумаги, ручку. Подумала. Написала всего одну фразу:

«Ищи меня там, где пахнет домом».

Я засунула записку в книгу — старую, бабушкину, с рецептами трав. А веточку душицы — засушенную, ломкую — положила между страниц.

А потом сомневалась. Весь вечер, всю ночь, всё утро третьего дня.

А вдруг он не поймёт? А вдруг подумает, что я уехала навсегда? А вдруг решит, что я не хочу возвращаться?

Но я хотела.

Я хотела вернуться. Не потому, что мне некуда идти. У меня теперь была комната в общежитии, немного денег, свобода. Я могла начать новую жизнь. Найти работу. Снять квартиру. Забыть.

Но я не хотела забывать.

Я хотела его. Его руки, его глаза, его голос. Его ревность, его холодность, его редкую улыбку. Его — бандита, деспота, собственника. Потому что под всей этой бронёй был человек. Тот, кто гладил меня по голове ночью. Тот, кто купил мне мольберт. Тот, кто вернул блокнот. Тот, кто стоял на коленях в пыли, протягивая кольцо матери.

Я ждала.

* * *

Он пришёл на третий день.

Я сидела на крыльце, смотрела на лес. Октябрьское солнце было низким, холодным, почти зимним. Душица у крыльца уже не цвела, но ещё пахла — горько, пряно, обещающе.

Я услышала шум мотора. Машина — чёрный джип, тот самый — ехала по просёлочной дороге, поднимая пыль.

Он нашёл.

Моё сердце замерло. Я не встала. Сидела, сжимая в руке веточку душицы, и смотрела, как джип останавливается у калитки.

Из машины вышел Лось. Открыл заднюю дверь.

Вышел Ветров.

Он был не в костюме — в простых джинсах, свитере, без пиджака. Небритый, уставший, с красными глазами — будто не спал три дня. Он выглядел не как хозяин, не как бандит, не как деспот. Он выглядел как мужчина, который искал женщину и боялся, что не найдёт.

Он прошёл через двор, не глядя по сторонам. Смотрел только на меня.

Остановился в двух метрах.

— Ты здесь, — сказал он.

— Я здесь, — сказала я.

— Я искал тебя. Три дня. Обзвонил все гостиницы, все вокзалы, все больницы. Думал, ты уехала навсегда.

— Я оставила записку.

— Лось нашёл её вчера. В твоей комнате. Под матрасом. Ты прячешь записки под матрасом, как в детстве?

— Привычка, — я улыбнулась. — Когда Денис бил, я прятала под матрас всё, что было дорого.

— А я дорогой? — спросил он.

— Самый дорогой, — сказала я. — Поэтому я ушла.

— Не понимаю, — он покачал головой. — Если я дорогой, зачем уходить?

— Чтобы вернуться, — сказала я. — Чтобы прийти самой. Не как пленница, не как гостья, не как должница. Как та, кто выбирает.

— И что ты выбрала? — спросил он.

— Тебя, — сказала я. — Всегда тебя. С первого дня.

Он стоял, смотрел на меня. В его глазах была такая боль и такая надежда, что у меня сжалось сердце.

— Я думал, ты не вернёшься, — сказал он. — Думал, что свобода тебе понравится больше.

— Свобода без тебя — не свобода, — сказала я. — Это тюрьма. Только без стен.

— Ты поэтому уехала в деревню?

— Я поэтому уехала в дом бабушки, — сказала я. — Здесь пахнет домом. Тем, которого у