В Поисках Персефоны - Сара М. Иден

— Ты сравнила ее с лошадью? Сомневаюсь, что даже я смог бы выдать столь колкую отповедь. — Он снова усмехнулся. — Отличная работа, Персефона.

— Я уже много лет ни с кем не вступала в перепалку, — хихикнула Персефона.

Хихикнула? Почему-то Адам никогда не представлял, что взрослая женщина может издавать такие звуки. И, что еще более странно, он поймал себя на том, что улыбается.

— Я чувствовала себя настоящей воительницей. — В ее голосе звенел смех. — Возможно, перед следующим визитом к ним мне стоит примерить какой-нибудь из доспехов. Я могла бы подыскать в оружейной турнирное копье и попросту выбивать противницу из седла, когда она будет подъезжать к дому священника. Я стала бы грозой всей округи.

Она рассмеялась над своей шуткой. Адам тоже. До этого момента он и не подозревал, как приятно может быть просто смеяться. И над чем? Над фантазией о том, как его жена скачет по окрестностям, сбивая людей с лошадей.

— Если дело дойдет до настоящего сражения, дай мне знать, — Адам слышал улыбку в собственном голосе. — Я довольно ловко обращаюсь с арбалетом.

Персефона рассмеялась. Сознание того, что он заставил ее смеяться, принесло Адаму странное удовлетворение.

— Может быть, Гарри станет нашим пажом, и мы отправимся покорять поместье Эдкоков?

— Из Гарри выйдет скверный паж. — Адам покачал головой. — Но ему можно доверить боевой топор.

Это был, вне всякого сомнения, самый странный разговор в жизни Адама: лежать в темноте, беседовать с леди, укутанной в одеяло, словно кокон, и планировать средневековую осаду соседского поместья.

— Мистер Хьюитт мог бы быть пажом, — сказала Персефона и так и покатилась со смеху.Адам улыбнулся в темноту.

— Ты, наконец, отыскала занятие, в котором он мог бы преуспеть.

— Вчетвером мы составили бы на редкость грозную команду, — проговорила Персефона с чем-то средним между вздохом и зевком. — Видишь, Адам, брак со мной, возможно, не такая уж ужасная штука для тебя, в конце-то концов.

На это ему нечего было ответить.

24.

В то время, что прошло между резким отказом Адама отвечать на её поцелуй и их удивительной ночной беседой об осаде поместья Эдкок, Персефона пришла к пониманию того, о чем прежде лишь смутно догадывалась: она тщетно старалась подогнать свое замужество под те идеалы, что лелеяла в своих самых сокровенных мечтах.

Подобно всем девушкам, она проводила бесконечное время в мечтах о прекрасном юноше: вот он проезжает по их округе и вдруг влюбляется в неё — отчаянно, до самозабвения. В её мечтах он подносил ей в дар свою любовь, свой кров и безраздельную преданность. Она грезила о жизни, исполненной любви и сердечной привязанности, где супруги прежде всего истинные друзья. Ей виделся дом, полный детского смеха и... кур. Она не могла бы объяснить, почему в её мечтах присутствовали именно куры, но те всегда задорно кудахтали на заднем дворе, когда она воображала семейный очаг. И, конечно, в этом доме никогда не умолкали бы голоса родных и старых друзей.

За те почти два месяца, что она провела в Фалстоуне, ничего из этого не появилось. Ожидание, продолжение этих грез лишь делали ее несчастной. Она не могла заставить Адама полюбить ее. Она не могла превратить его в мужчину своей мечты — мужчину, проблески которого она, по правде говоря, в нем видела. Она не могла заставить замок Фалстоун стать теплым и гостеприимным. Здесь не будет гостей. Куры находились на самом отшибе за внутренней стеной. И, насколько она могла судить, у них никогда не будет детей.

Ее купили, совсем как намекала миссис Эдкок. Какую пользу она приносила своим замужеством, Персефона не ведала, если не считать возможности лишний раз попортить кровь мистеру Хьюитту, заставив его сокрушаться о призрачных видах на наследство. Это была едва ли завидная роль на ближайшие несколько десятилетий.

Столь печальные выводы подтолкнули Персефону к принятию решения чрезвычайной важности. Единственным аспектом ее детских грез, который она еще хоть сколько-нибудь могла надеяться достичь, была дружба. Прошлая ночь стала началом.

Он сам явился в её спальню в поисках встречи. Когда жгучее смущение от того, что её уличили в тайных ночных визитах к нему, немного улеглось, она осознала: то, что он пришёл к ней первым, было добрым знаком и шагом на пути к сближению. Она с уколом боли вспомнила, что он почти признался, что жалеет о женитьбе на ней, что он больше не считает брак хорошей идеей — чувство, которое он, по-видимому, испытывал еще до встречи со своей невестой.

Но он смеялся. Он смеялся вместе с ней над чем-то абсурдным и беззаботным, над чем-то, что теперь могло стать шуткой только для них двоих. Подобная связь рождала дружбу.

Это было не то, чего она хотела, осознавала Персефона вопреки своим здравым рассуждениям. Она все еще жаждала любящего мужа, растущую семью, настоящий дом. Она хотела любви. За исключением ее семьи, которая была в нескольких графствах отсюда и казалась всё более далекой, ей, похоже, не суждено было обрести ее.

«Так что дружбы», — твердо сказала