Давай притворимся - Э. Сальвадор

Сердце ускоряется, грудь вздымается чуть быстрее, ладони потеют.

— Я не мудак, — фыркает он, поднимая руки в знак капитуляции. — Я никогда не бываю мудаком без необходимости. Ты же знаешь.

— Я серьезно. Скажу тебе кое-что, и не хочу, чтобы ты стебался, потому что меня это чертовски пугает, — предупреждаю я.

Он улыбается, как мудак, которым и является, но потом смягчается.

— Обещаю, не буду.

— Мне нравится видеть ее каждый день, и говорю я это не потому, что жду или хочу секса. Нам не нужно ничего делать — я просто с нетерпением жду

встречи с ней.

Если он сейчас в шоке, не могу представить, как отреагировал бы, узнай он, как сильно колотится мое сердце, как влажнеют ладони, как все тело тянется к ней, как мозг снова и снова прокручивает улыбку и звук хрипловатого смеха.

— Блин, — он растягивает слово. — Ты глубоко вляпался, — он стоит, не моргая. Несмотря на сказанное, в его голосе слышится, что до конца этого еще не осознал. — Очень... глубоко.

— Да, вляпался. Не могу поверить, что говорю это, но Анна мне правда нравится. Я просыпаюсь с мыслями о ней и не могу остановиться, — говорю я, вытирая ладони о бедра. Марк замечает движение, но не комментирует. — Я по уши втрескался, но не знаю, что она ко мне чувствует. Не хочу спрашивать — не хочу ставить ее в неловкое положение или заставлять чувствовать, будто она обязана сказать то, что я хочу услышать, из-за нашей договоренности.

Он цокает; в глазах сквозит недоверие, рот раскрыт так широко, что, кажется, еще чуть-чуть — и челюсть коснется асфальта.

— Боже, Сайлас.

— Знаю, — на улице адски холодно, но я все равно не перестаю потеть.

— Это вообще не мое дело, но меня это тоже напрягает. Срочно нужна сигарета, — он снимает шапку и проводит пальцами по черным волосам.

— У тебя есть жвачка. Жуй, — я хватаю две пластинки, сдираю фольгу и отправляю в рот. Жвачка уже никогда не будет прежней: я даже жевать ее не могу, не думая об Анне. — Я не знаю, что делать.

Марк смиряется с тем, что сигареты не будет, и тоже засовывает пластинку в рот.

— Дерьмо какое-то, — агрессивно жует он.

— Знаю. Кубики лучше, но их неудобно носить.

Он молчит несколько долгих секунд, заставляя меня чувствовать себя неловко, потом надувает пузырь и сдерживает смешок.

— Возьми себя в руки. Ты никогда таким не бываешь. Просто поговори с ней. Если появились чувства, уверен, у нее тоже.

Я пытаюсь выжать из себя хоть крупицу безразличия.

— Не знаю. Она не заводит отношений.

— Но с тобой-то завела, — просто говорит он, многозначительно глядя на меня.

Я фыркаю.

— Это другое.

— Ничуть. Поговори с ней. Ты никогда не боялся говорить прямо. Не начинай сейчас.

— Знаю...

Я уверенный в себе человек, но сейчас нервничаю. Не должен бы — глупо так себя чувствовать, — но таково ее воздействие на меня.

Странно, как одна девушка может заставить все — поправка: заставить меня рассыпаться.

— Ты мастер все усложнять, — на этот раз он даже не пытается сдержать смех. — Не парься. Уверен, она втрескалась в тебя так же, как ты в нее.

Надеюсь, Марк прав.

Я встречаю Анну на рождественской ярмарке у Коламбус-Серкл.

Она выглядит просто, но красиво: кремовый пуховик, красно-белый полосатый шарф и светлые джинсы, облегающие бедра. На ней очки, волосы волнистые, а не привычно прямые.

Я стараюсь выглядеть спокойным и крутым, когда останавливаюсь перед Анной, но ее губы расплываются в улыбке, уже намертво засевшей у меня в голове, а затем я улавливаю легкий шлейф духов — яблоко, корица и клен. Пахнет потрясающе. Я незаметно вдыхаю — и делаю это снова, потому что не могу ни насмотреться на нее, ни надышаться.

— Ты выглядишь очень мило. И пахнешь тоже, — должно быть, запах окончательно туманит голову, потому что я говорю это, сам не замечая как.

Ее щеки, уже чуть розовые от щиплющего мороза, темнеют еще на тон. Анна откидывает челку, виновато ухмыляясь.

— Спасибо. Думаешь, достаточно празднично?

Я медленно оглядываю ее снова, впитывая каждый сантиметр. Сердце отчаянно колотится, ладони опять потеют.

— Более чем празднично. Мне нравятся твои сережки, — я бросаю взгляд на красные колокольчики, свисающие с серег-бантиков, и на другие крошечные кольца и гвоздики, украшающие ухо. — У тебя что, на каждый день своя сережка, или как? — дразню я.

Она касается их.

— И на каждый праздник тоже. Чувствую себя голой, если не надеваю.

Я ухмыляюсь, отмечая это про себя.

— Готова пройтись по палаткам?

Она больше не отстраняется, и после того как я сказал, что ни разу не был на рождественской ярмарке, Анна настояла, чтобы мы сходили. Уговаривать долго не пришлось бы — я сделал бы все, что она попросит.

В конце концов, она моя девушка. Это моя задача — водить ее на свидания. Делать то, что хочет и когда ю хочет.

— Как ты жил в Нью-Йорке столько лет и ни разу не был на ярмарке? — спрашивает она, пока мы идем по рынку бок о бок.

— Родители, особенно мама, никогда их не жаловали. Уверен, ты можешь представить, что она о них думает, — я засовываю руки в карманы не потому, что замерз, а потому что они не перестают потеть. Не могу поверить, что влюбленность ощущается именно так. — Ну и, наверное, прожив здесь так долго, я ко всему этому очерствел. Если не был в школе или на тренировке, то катался на сноуборде в Колорадо, или был в тропиках, или где-нибудь еще, — я не пытаюсь хвастаться: это просто то, чем занимался, и мне хотелось держаться подальше от всей этой мишуры, ярких огней и украшений.

— Или где-нибудь еще? — переспрашивает она, тыкая меня в бок. Про родителей ничего не сказала, но уверен —