В пятьдесят первая любовь вернулась врагом - Андрей Левинский

страниц никто бы не принёс деньги, — произнесла она наконец. — А первые уже принесли. Мы уже всем рассказали, что строимся, что будет доход. Я Зое говорила, соседке говорила. Они мне верили. Я думала, достроим, и всё окажется правильно.

Из кабинета вышел мужчина. Мы все трое замолчали, будто нас застали за чем-то неприличным. Елена выглянула, оценила наши лица и сказала, что будет ждать.

Надежда Андреевна пригладила волосы над ухом.

— Виктор умел так сказать… Выйдешь от него и думаешь: ну чего я паникую. А ты приходил сердитый. Сразу: нельзя, опасно, вы что творите. Я сердилась на тебя. Будто ты нарочно мне всё портишь.

— Я помню.

— А потом было поздно признаваться.

Алексей потёр переносицу. На миг я увидела мальчика, который устал уговаривать маму не делать того, что она всё равно сделает.

— Ты не хотела, чтобы я оказался прав.

Она закрыла глаза.

— Да.

Он не ответил. Я слышала, как у Елены в кабинете щёлкает клавиатура.

— Ты мне теперь не веришь, — сказала Надежда Андреевна.

— Если речь о деньгах или документах — я буду проверять.

— А если я заболею?

Голос у неё вдруг стал совсем старым. Алексей пересел к ней.

— Если заболеешь, приеду. Или врача вызову, смотря что случится. Мам, я тебя не вычёркиваю. Но исправлять это за тебя не стану.

Она отдала ему банку. Он поставил её рядом, взял мать за руку. Несколько секунд они сидели молча. Надежда Андреевна первой освободила ладонь, достала из сумки очки и сказала:

— Пойдём. А то Елена ждёт.

После встречи мы вышли втроём. Алексей вызвал матери такси. Она пыталась отказаться, потом села на заднее сиденье и ещё раз проверила, взял ли он варенье.

Когда машина уехала, он спросил:

— Тебя отвезти?

— Я на своей.

Мы стояли возле пыльного куста. Совсем рядом, в двух шагах. Я могла протянуть руку.

— Я прочитала твои пояснения, — сказала я. — Все. Не только первую страницу.

Он ждал.

— Я знаю, что ты не ради того, чтобы мне навредить.

— Спасибо.

Слово получилось сухим. Алексей сам поморщился.

— Прости. Я не знаю, как с тобой сейчас разговаривать.

— Я тоже.

Он хотел что-то добавить, но в кармане зазвонил телефон. Рабочий вызов. Алексей сбросил.

— Отвечай, — сказала я. — Тебе же работать надо.

Я услышала, как это прозвучало, и удержала его за рукав.

— Я без подвоха. Правда.

Он накрыл мою руку своей.

Тепло было знакомым до боли. Я сама отпустила первой. Мне ещё нужно было научиться видеть в нём человека, который имеет право не соглашаться со мной, а не обещание, что теперь меня никто никогда не обидит.

Первую большую смету я сдала на день позже, чем обещала. Татьяна приняла работу, вычеркнула из оплаты срочность и отправила деньги. Я несколько минут смотрела на перевод, прежде чем поняла: никто не сделал мне одолжения. Я получила ровно то, о чём мы договорились, с учётом моей же задержки.

На эти деньги купила себе лампу для стола. Остальное оставила на жизнь. Чек за лампу положила в карман, вытащила у машины и хотела спрятать к документам по дому. Потом засмеялась. Не всякая бумажка в моей жизни была доказательством.

Кирилл помог переставить стол к окну. Заодно принёс новые батарейки в весы и банку кофе.

— Ты чего меня снабжаешь? — спросила я.

— Я кофе тоже пью.

— Ты ко мне два раза в неделю заходишь.

— Вот, значит, за два раза.

Он ушёл возиться с проводами, пряча лицо. Я поставила кофе на полку и не стала считать, сколько денег он мне уже вернул. Сорок две тысячи были возвращены. Стыд сын таскал дольше.

В тот же день Елена позвонила и сказала, что расчёт готов.

— Только не слушайте за рулём.

Я ещё не завела машину, но ключи убрала в сумку.

На столе у неё лежали два листа. Один — со спорными расходами на шесть миллионов две тысячи, другой — с нашими возражениями.

Четыреста восемьдесят две тысячи из третьей поставки в мой дом не попали. Сорок две тысячи внутри другого платежа оказались моими собственными деньгами, прошедшими через Кирилла. Ещё миллион двести семьдесят восемь тысяч — старые расходы на южную часть: личный кредит, деньги от продажи маминого сада. Мы нашли банковские выписки, договор и квитанции. По некоторым покупкам было трудно разобрать даже название, но цепочка сошлась.

Я проверила вычитание на калькуляторе.

Четыре миллиона двести.

— Вот эту часть мы сейчас документами не опровергаем, — сказала Елена. — Но суд ещё оценит и основание требования, и все представленные доказательства. Я не обещаю, что просто возьмут нашу таблицу.

— А если возьмут?

— Тогда надо готовиться платить четыре двести. Плюс учтём расходы, когда будет решение.

Я коснулась ногтем последнего нуля. Он был плохо пропечатан, с разрывом внизу.

— Сдать дом в аренду?

— Посчитаем. Но вместе с ремонтом, простоями, налогами. И сроком, за который вы реально соберёте деньги.

Я уже считала. Получалось, что нужно снова открыть номера, нанять людей, жить на лестнице между гостями и каждую зиму ждать нового лета. В пятьдесят я могла ещё долго работать. Только больше не хотела работать именно так.

— Я спрошу у риелтора про обычную продажу, — сказала я.

Сказать оказалось тяжелее, чем думать.

Зоя ждала меня возле выхода. Мы договорились увидеться после консультации: она хотела забрать копию подтверждения своего частичного возврата. Я принесла конверт.

— Там четыреста восемьдесят уже учтены, — сказала я. — В остатке их второй раз нет.

— Я помню, сколько мне вернули, Марина.

— Да. Конечно.

Мы обе замолчали. У Зои на пакете оторвалась ручка; она держала его за дно. Я предложила отвезти её, и она неожиданно согласилась.

По дороге спросила, закрылась ли я до следующего лета.

— Совсем. Скорее всего.

Она повернулась к окну.

— Жалко. Красиво у вас было.

Я хотела спросить, не издевается ли она. Но Зоя смотрела на проезжающие дома, и лицо у неё было усталым, без всякой злости.

— Я дочь туда привозила, — сказала она. — Помните? На день рождения. Веранда у реки, пирог. Всё ей показывала. Говорила: вот, мы тоже к этому отношение имеем.

Я помнила женщину с рыжей косой. Виктор тогда вынес им вина и назвал Зою своим главным помощником.

— Помню.

— Дочь меня потом спрашивала, зачем я столько отдала. Я сказала: хотела не только у неё занимать, когда пенсии не хватает.

Мы остановились на светофоре. Зоя разгладила оторванную ручку пакета.

— Мне не легче от того, что вам плохо, — произнесла она. — Деньги от этого не возвращаются.

Я держалась за руль. «Я тоже пострадала». Слова