Порочная красавица - Джей Ти Гайсcингер

— Я не твоя игрушка, Виктория.

— Я никогда этого не говорила!

Его небритая щека шершава, как наждачная бумага, но голос у него еще грубее.

— Тогда прекрати пытаться водить меня за член.

— Это ты сейчас играешь в игры!

— Только для того, чтобы выровнять игровое поле. Единственный раз, когда мы на равных, это когда ты позволяешь себе быть уязвимой. И одна из немногих вещей, которые, как я знаю, заставляют тебя чувствовать себя такой, — это просить о том, чего ты хочешь. Ты так привыкла требовать или манипулировать, что забыла, как просить.

Медленно, нежно он сгибает бедра. Его член скользит глубже в меня, посылая ударные волны удовольствия по моему тазу. Я прикусываю губу, чтобы не застонать.

Паркер шепчет: — Вот почему мне нравится, когда ты говоришь «пожалуйста», детка. Я дам тебе всё, о чем ты попросишь — да поможет мне Бог, я бы подал тебе свою голову на блюде, — если только ты скажешь «пожалуйста».

Дрожа, я говорю: — Я… я бы хотела Rolls-Royce. Пожалуйста.

Его смешок мрачен и в высшей степени удовлетворен.

— Какого цвета?

Я шумно выдыхаю.

— Я думаю о черном. С затемненными ободками.

Паркер наполовину выскальзывает наружу, а затем останавливается. Я сильнее закусываю губу.

— Хорошо. Что-нибудь еще? — Он осыпает сладкими, благоговейными поцелуями мои щеки, подбородок, нос, губы.

Я приподнимаю бедра, но он не дает мне взять верх. А просто отстраняется ровно настолько, насколько я приближаюсь, оставляя внутри меня лишь головку своего члена. Разочарованная, я комкаю простыни кулаками.

— Я хочу свой собственный остров! В Карибском море!

— Ммм. Я займусь этим. Что еще? Он снова опускает голову и еще более агрессивно посасывает мой сосок. Его горячий рот сильно втягивает воздух. Его рука на моей плоти твердая и собственническая.

Я тяжело дышу, пытаясь сохранить контроль, но в конечном итоге сдаюсь. Слова срываются с моих губ в бессмысленном порыве.

— Я хочу, чтобы ты, пожалуйста, занялся со мной любовью. Паркер, пожалуйста, о, пожалуйста, о Боже, пожалуйста.

Дрожь пробегает по его телу. Он поднимает голову, смотрит на меня и шепчет: — Сердце не может лгать, детка.

— Заткнись с этим дерьмом.

Он смеется.

— Не волнуйся. Я никому не скажу, что ты только что влюбилась в меня.

— Я ненавижу тебя.

Паркер напрягает свой крепкий пресс. Его великолепный твердый член полностью погружается в меня. Он грубо говорит: — Милая, если это ненависть, то я больше не хочу чувствовать ничего другого.

Затем он дает мне всё, о чем я просила, всё, что мне нужно, и вонзает кол прямо мне в грудь, когда достигает оргазма, выкрикивая мое имя, как будто это «аллилуйя».

* * *

Несколько часов спустя, когда Паркер спит рядом со мной как убитый, я встаю с его кровати и крадусь по темным комнатам, пока не оказываюсь перед закрытой дверью его кабинета.

Глава двадцать пятая

Паркер

Я снова просыпаюсь в одиночестве.

Однако мое разочарование быстро превращается в удовольствие, потому что на подушке рядом со мной лежит записка. В ней говорится:

Я обещала, что не сбегу. Но ты, сексуальный зверь, спишь как пациент в коме, а мне действительно нужно было рано утром уйти на встречу. На кухне есть свежий кофе, и я приготовила французские тосты.

Не позволяйте этому вскружить тебе голову.

Прошлая ночь была… переломным моментом. (Еще один пункт, на которую не стоит обращать внимания.) Я буду думать о тебе весь день.

Я все еще чувствую твой вкус.

Виктория

Она подписалась, поставив маленькие сердечки вместо точек над двумя буквами «и»36. Я несколько минут смотрю на них, улыбаясь как сумасшедший. В последний — и единственный — раз я чувствовал что-то подобное, когда был подростком и с головой погрузился в пьянящую страсть первой любви.

Я вскакиваю с постели, принимаю душ, чищу зубы и одеваюсь. На кухне действительно есть свежий кофе. На тарелке в духовке лежат три толстых ломтика французских тостов. Я даже не знал, что у меня на кухне есть начинка для французских тостов.

Подождите, Виктория сказала, что не умеет готовить.

Я отмахиваюсь от этой мысли. Сомневаюсь, что обжаривание хлеба на сковороде квалифицируется как приготовление пищи.

Я поливаю намазанный маслом тост сиропом, запиваю его чашкой кофе — возможно, это лучший кофе, который я пробовал в своей жизни, потому что она его готовила, — и, насвистывая, мою посуду в раковине. Когда на кухне становится чисто, я иду в свой кабинет за портфелем. Сегодня утром у меня тоже назначена встреча, но у меня еще полно времени.

Я замираю в конце коридора.

Дверь моего кабинета открыта.

Она не распахнута настежь, но и не закрыта полностью — и я точно знаю, что закрывал ее, когда вчера уходил в ресторан. С тех пор я там не был.

Кожа у меня на затылке покрывается мурашками.

Словно в трансе, я медленно иду по коридору. Мое сердце не может решить, хочет ли оно выпрыгнуть из груди или остановиться, поэтому оно делает что-то среднее: бешено колотится, а потом на несколько секунд замирает.

Я толкаю дверь и заглядываю внутрь.

Все на своих местах, кроме едва заметного намека на Chanel No.5 в воздухе.

Ни к чему не прикасаясь, я хожу по своему офису, визуально осматривая всё: книжные шкафы, журнальный столик и стулья, буфет с телевизором с плоским экраном и свой письменный стол, которому я уделяю особое внимание. Я щелкаю мышью, и загорается экран компьютера, запрашивающий мой пароль. Пароль такой длинный и запутанный, что потребовался бы опытный хакер с программой для взлома кодов, чтобы войти, так что я доволен. Все ящики моего стола запираются и, похоже, никто их не трогал. Все идеально. Я с облегчением перевожу дыхание, которое задерживал.

Пока не взглянул на Магритта.

Любой другой это возможно не заметил бы. Отклонение всего на полдюйма, максимум на дюйм. Но для меня это все равно что повесить на нем табличку, которая кричит: «Меня коснулись!»

За этой картиной мой сейф.

Ледяная рука сжимается вокруг моего горла. Мое сердце кричит «нет, нет, нет», но мой разум, холодный и ясный, рычит в ответ решительное «да».

Я не могу отрицать этого, как бы сильно мне ни хотелось: Виктория была в моем кабинете и что-то искала в нем.

Почему? И для чего?

— Может быть, она заблудилась по дороге отсюда, — говорю я вслух пустой комнате. — Она подумала, что