Порочная красавица - Джей Ти Гайсcингер

Верно. Давай удобно забудем, что, когда она была здесь в последний раз, дверь кабинета тоже была открыта. И зачем ей понадобилось прикасаться к Магритту?

Я стою неподвижно, как статуя, вспоминая всё, что произошло между нами до сих пор, включая всё, что произошло прошлой ночью. Когда я вспоминаю наши слова, у меня по спине пробегает холодок.

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что я знаю кое-что, чего не знаешь ты.

— О? Что же это?

— Ты, мой друг, вот-вот по-королевски облажаешься.

Я думал, что она имела в виду это очевидным образом — в свете того, что мы собирались сделать, — но, возможно, она имела в виду что-то совсем другое.

Всё, что я чувствовал раньше, когда проснулся, — нежность, счастье и ту ужасную, ослепляющую надежду, — всё это превращается в тошноту.

Я поднимаю трубку телефона на своем столе и набираю номер, который знаю наизусть. Когда на другом конце провода отвечают — та же гнетущая тишина, что и всегда, никаких приветствий, только мертвая тишина, — я говорю: — Коннор. Это Паркер.

Мертвый воздух оживает под гул богатого баритона.

— Давно не разговаривали, брат. В чем дело?

Глядя на Магритта, я отвечаю: — Думаю, мне может понадобиться твоя помощь.

* * *

Мужчину, который час спустя стоит в моем кабинете с накачанными татуированными бицепсами и массивной грудью, можно вежливо назвать большим.

То есть, срань господня, этот чувак такой большой, что рядом с ним Терминатор выглядит карликом.

Коннор «Голливуд» Хьюз ростом шесть футов семь дюймов и весом двести сорок фунтов, накачанный как военный, владеет и управляет частной охранной фирмой Metrix, с которой я сотрудничаю уже много лет. Он наполовину самоанец, наполовину ирландец, а свое прозвище получил за ослепительно-белую улыбку как у кинозвезды. Он похож на Дуэйна Джонсона, также известного как Скала, только с волосами.

— Коннор, сядь. Из-за тебя комната кажется тесной.

Он пренебрежительно машет огромной лапой в воздухе.

— Я не сижу на работе, брат. — Он смотрит на пару белых кожаных кресел напротив моего стола. — Особенно в чем-то подобном. Что это, блядь, за мебель для Барби?

— Это барселонские кресла за пять тысяч долларов.

Когда он смотрит на меня, приподняв брови, я говорю: — Они дизайнерские.

— Ты заплатил пять кусков за кресла, у которых даже нет подлокотников?

— Нет. Я заплатил десять кусков за кресла без подлокотников. И если ты не собираешься садиться, мы могли бы с таким же успехом пройти в гостиную, чтобы я мог приготовить себе что-нибудь выпить.

— Выпить? Сейчас девять часов утра.

Я тяжело выдыхаю.

— Я удивлен, что прождал так долго.

Глаза Коннора цвета обсидиана впились в мои.

— Настолько плохо, да?

— Может быть. Я не знаю. Поэтому ты здесь.

Я встаю и выхожу из кабинета. Коннор следует за мной. Для такого крупного парня он на удивление легко передвигается; я не слышу его шагов за спиной. Когда мы доходим до гостиной, он прислоняется к стене, засунув руки в карманы черных брюк-карго, и наблюдает, как я наливаю себе виски из хрустального графина на буфете. Я подношу бокал к губам, выпиваю его содержимое и снова наполняю.

Коннор растягивает слова: — Не видел тебя таким взвинченным с той ночи, когда мы встретились.

Ночь, когда мы с Коннором встретились — в захудалом ковбойском баре — была худшей ночью в моей жизни. Мне было двадцать два, я был пьян в стельку и плакал как ребенок. Я затевал драки со всеми самыми крупными парнями, которых мог заметить, включая его. Я хотел убить всех. Хотел, чтобы они убили меня.

Я хотел умереть.

Часом ранее я узнал, что любовь всей моей жизни мертва.

Коннор, который был на пять лет старше меня, только что уволился из Командования специальных операций морской пехоты и уже работал в Metrix, вырубил меня одним ударом, а затем оттащил к своему пикапу, чтобы я мог отлежаться на заднем сиденье. Когда я проснулся с похмельем и синяком под глазом, он стоял, прислонившись к кабине Chevy, и спокойно курил. Он посмотрел на меня и сказал: — Тебе лучше избавиться от этого желания умереть, брат, пока оно не сбылось.

Я смотрю сквозь панорамные окна на яркий полдень. Лес небоскребов смотрит на меня в ответ. Окна, как пустые глаза, подмигивают на солнце.

— Есть одна женщина…

Коннор смеется.

— У тебя всегда есть женщина.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него и тихо говорю: — Не такая.

Он изучает мое лицо долгим молчаливым взглядом.

— Продолжай.

Я снова поворачиваюсь к окнам.

— Есть вероятность, что я могу быть мишенью.

Тишина. Мгновение спустя Коннор стоит рядом со мной, любуясь видом.

— Деньги?

Я качаю головой.

— Сомневаюсь. У нее есть свои. Может быть, даже больше, чем у меня.

Он скользит по мне взглядом.

— Шантаж?

Я пожимаю плечами и делаю еще глоток виски.

— У этой шлюшки есть имя?

— Виктория Прайс. — Я поворачиваю голову и смотрю ему в глаза. — И если ты еще раз назовешь ее шлюхой, я вырву твою гребаную глотку.

Коннор, не напуганный моей угрозой даже слегка, как был бы почти любой другой мужчина, выглядит удивленным.

— Вау. У нее, должно быть, роскошная киска, раз ты так возмутился.

— Ты понятия не имеешь, — бормочу я.

Темные брови Коннора сходятся на переносице.

— Подожди. Виктория Прайс? Откуда я знаю это имя?

Я залпом выпиваю последние несколько глотков виски, который обжигает мое горло.

— «Стервы добиваются большего». Звучит знакомо?

После паузы Коннор говорит: — Ты, блядь, издеваешься надо мной, брат.

Я провожу рукой по волосам.

— Нет, брат, я говорю серьезно.

Он смотрит на мой профиль, а затем — своим глубоким, звучным баритоном — начинает смеяться.

Я рычу: — Заткнись, придурок.

— Ты? Парень, который за неделю меняет девушек чаще, чем носки? Ты влюблен в женщину, рядом с которой велоцираптор выглядит как домашний питомец?

— Я никогда не говорил, что влюблен в нее!

Коннор перестает смеяться.

— Ага. А отрицание — это просто река в Египте37.

Я чертыхаюсь себе под нос и наливаю еще виски.

Внимательно понаблюдав за мной несколько секунд, Коннор возвращает взгляд к окну.

— Хорошо. Расскажи мне, что у тебя есть.

Я начинаю с самого начала, с того момента, как Виктория вошла в Xengu и послала мне убийственный взгляд, подобного которому я никогда не видел, вплоть до сегодняшнего утра и покосившейся картины. Коннор не думает, что это что-то значит, и говорит мне об этом.

— Не смущайся, когда я говорю это о твоей девушке, брат, но она