Хочу твою... подругу - Мария Зайцева

— Нет.

Наверно, в моем голосе что-то такое слышится, нехарактерное для него, привыкшего к моим разнообразным «нет», и легко их преодолевающего. Вероятно, потому, что на самом деле я не «нет» говорила, а «да». И он спокойно это считывал.

И сейчас все правильно считывает.

Потому что руки убирает.

И даже расстояние между нами не сокращает.

Стоит, смотрит на меня. Глаза в прорезях маски — темные и бесстрастные. А был ли вообще в них когда-либо огонь?

Или это — чисто моя фантазия?

Как понять?

— Я видела тебя там. — Я решаю не молчать. В конце концов, может, он объяснит то, что я увидела? Может, я поверю? Боже, конечно поверю! Дура потому что! И хочу верить! Хочу думать, что сейчас он волнуется, что что-то испытывает ко мне! Хочу думать, что между нами… Что-то между нами есть… Ужас какой. Слабость какая. Дурость. — Тебя и того мужчину. И как он у тебя в ногах валялся.

Я говорю каждое предложение медленно, через паузы, давая Чудовищу время для объяснений.

Но их нет.

Он молчит.

Смотрит на меня.

Ждет.

Чего?

Это я жду! Я! Скажи что-нибудь!

— Сказать ничего не хочешь? Объяснить?

Зачем я сейчас его прошу об этом?

Это только мне важно?

— Нет.

Голос становится отстраненным. И холодным. Практически таким же, как там, в темной комнате, где он стоял, глядя в экран телефона и не обращая внимания на мужика, ползающего у его ног.

А меня прибивает к полу.

Нет.

Не считает нужным говорить что-то.

Не настолько я важна, чтоб объяснять.

Вот и все. Все.

Собираюсь с силами и говорю, стараясь, чтоб голос не дрожал:

— Ты… Ты — чудовище. Я больше не хочу тебя видеть. Слышать. Слышишь?

— Слышу.

— Не смей подходить ко мне. Понял?

— Понял.

— Уходи. — Я отворачиваюсь, испытывая огромное желание просто сбежать отсюда, забыть обо всем.

— Нет.

Нет?

Что ему еще от меня надо?

— Чего тебе надо от меня? Сказка кончилась, сказочник ты проклятый.

— Не кончилась.

Боже… Конченый.

— Ты помнишь, в сказках есть условия. — Голос у него все такой же спокойный. Условия он выставляет. Бред.

— Какие условия? Ты больной?

Он реально больной. О чем он, вообще?

— Условия возврата.

Я молчу, моргаю, ощущая себя в иллюзорном, безумном совершенно мире. Алиса в кроличьей норе.

— Ты — больной. — Уверяюсь я, пытаясь осознать услышанное. Это игра для него? — Мы не в сказке!

— Это не важно.

— Не важно? Не важно? — меня неожиданно пробивает на смех, такой, с ноткой боли и металла. Губу прикусила, пока смотрела, как он человека уничтожает. И именно это сочетание приводит в чувство. Потому что я смотрю ему в глаза, твердо и жестко. И говорю. — Нет никаких условий. Для твоего возврата. Нет. Я никогда не впущу тебя в свою жизнь больше. Да я тебя даже в свою комнату не впущу!

— А если пустишь?

Я смеюсь все-таки. Опрокинутый мир Зазеркалья. Прилетела ты, Алиса. Слизываю кровь с губы.

И отвечаю:

— Если впущу, тогда мы и поговорим.

— Принял.

Он разворачивается и идет к выходу. Высокий, широкоплечий, чуть-чуть нескладный, хотя длинный пиджак скрывает фигуру, придавая ей утонченную изысканность.

Парик, шикарная львиная грива, поблескивает в ярком свете ламп.

Я смотрю ему вслед, машинально придерживаясь за спинку кресла, стоящего рядом.

— Милая моя, что случилось? Вы поругались? Он что-то сделал? Обидел? — голос тети Зои доносится словно через прослойку из ваты, не сразу до мозга доходит. — Жека!

О, черт… Только генерала мне тут не хватало!

— Нет… Нет… — торопливо торможу я тетку, уже вышедшую, судя по льду в голосе, на тропу войны, — все в порядке. Просто… Мы поссорились, да. И я не хочу больше про него говорить. И знать про него ничего не хочу.

— Но…

— Теть Зой, — я разворачиваюсь к ней, твердо смотрю в глаза, — не хочу про него ничего знать. Пожалуйста. И вообще… Я поеду домой. Устала.

Тетка смотрит на меня пару секунд, словно ждет, что я одумаюсь, но затем выдыхает и гладит меня по щеке:

— Хорошо, моя милая. Домой, так домой. Поехали.

— Нет, ты оставайся, ты же хотела…

— Ой, да ничего я не хотела! Ноги гудят, голова гудит, нервы тоже гудят. Домой!

Она подхватывает меня под руку и, сделав знак своему генералу, идет со мной через толпу.

Прижимается и шепчет заговорщически:

— Но, если решишь наказать своего сказочного мудака, то Жека поможет.

— Нет, хватит с меня наказаний… И сказочных мудаков.

Мы выходим на улицу, под пушистый новогодний снег.

Я запрокидываю голову, смотрю в темное-темное небо. Оттуда на меня падают снежинки.

Прямо на ресницы падают, на губы, на щеки. Тают. Превращаются в воду.

Эта вода течет по коже, оставляя дорожки.

Глупость такая.

Все это глупость.

Глава 41. Пофиг

— Ты какая-то странная, Ален, — Машулька пристально смотрит на себя в маленькое зеркальце пудреницы, надувает губы, сдувает, улыбается, потом опять делает их уточкой, короче говоря, очень сильно занята сейчас. И какого-то фига все равно до меня докапывается. — Почему не хочешь идти-то никуда, а?

— Дел полно.

— Какие, блин, дела? Вот знаешь, — она схлопывает пудреницу, разворачивается ко мне, мрачно жующей пирожок с совершенно непонятной какой-то начинкой, схватила с подноса, не глядя, — ты, как вернулась из Москвы, так вообще не такая стала. Ты и до того чего-то прямо странная была, а сейчас ты…

— Чего я? — поднимаю бровь, не прекращая жевать, и Машулька, прекрасно умеющая считывать мои гримасы, тут же сдает назад.

— Ну… Нервная какая-то… Не беременная?

— Нет.

— Точно?

— Да.

— Блин… Ну а в чем дело-то? — Машулька вздыхает, подсаживается ближе, протягивает мне свою булочку, — вот, с клубникой.

Беру. Ем.

Все также мрачно.

Если раньше я бы пострадала насчет фигуры и прочего, то сейчас — пофиг.

Уже больше месяца пофиг.

И да, Машулька права, она меня отлично чувствует: именно с поездки в Москву мне пофиг на все.

— Ален… Давай я вечером приду… — Машулька говорит тихонько, осторожно, словно тропу прокладывает в неизвестном и вполне себе опасном направлении, — посидим, поболтаем…

— Давай в другой раз, — я понимаю