Чертовски Дикий - Ленор Роузвуд

Очередной рокот.

Тишину нарушают лишь тихие звуки того, как я перемешиваю суп. Затем, спустя целую вечность, я слышу шорох ткани позади себя. Звук опускаемой маски. Теперь он напряжен как никогда, его мышцы застыли у меня за спиной.

Я держу слово, сосредоточившись исключительно на еде. Бульон наваристый и ароматный, лапша сварена идеально. Я откусываю спринг-ролл; хрустящая оболочка уступает место пикантной начинке внутри.

Это лучший фо, который я когда-либо ела.

Позади я слышу тихое постукивание палочек о контейнер. В остальном он хранит полное молчание — до такой степени, что это кажется преднамеренным. Его дыхание кажется поверхностным, словно даже сейчас он едва позволяет себе расслабиться.

— Это очень вкусно, — говорю я, пытаясь заполнить тишину, чтобы сделать ситуацию более нормальной для нас обоих. — Спасибо. Я не ела фо уже... боже, даже не знаю, сколько.

Тихое, подтверждающее кряхтение — его единственный ответ, но это уже кое-что. Знак того, что он слушает, что он всё еще здесь и не закрылся полностью.

— Хочешь посмотреть что-нибудь, пока едим? — предлагаю я, кивая на телевизор. — Можно включить какой-нибудь фильм.

Возникает пауза, затем сзади раздается звук движения. Я слышу, как он тянется за чем-то — полагаю, за пультом — и листает варианты, прежде чем остановить выбор на старом вестерне.

— Идеально, — говорю я, съедая еще одну ложку фо.

Какое-то время мы едим в уютной тишине, а фильм служит отличным отвлечением. Я концентрируюсь на экране, на еде, на чем угодно, кроме соблазна обернуться. Оказывается, на удивление сложно сидеть с кем-то, особенно с тем, к кому тебя так сильно тянет, и вообще на него не смотреть.

Доев свой фо, я ставлю его на журнальный столик и полностью откидываюсь на него, закрывая глаза и опираясь затылком на его плечо. Он тоже прислоняется ко мне, но лишь слегка. Иначе бы он сложил меня пополам.

Через несколько минут он ставит свой контейнер на столик, и я слышу шорох ткани, прежде чем он хлопает меня по плечу. Три раза, как и договаривались.

— Теперь можно повернуться? — спрашиваю я, на всякий случай перепроверяя.

Он снова издает тихий рокот и хлопает меня еще раз.

Медленно поворачиваясь, я даю ему кучу времени, чтобы убедиться, что маска надежно закреплена. Когда я снова оказываюсь к нему лицом, он выглядит почти так же, как и раньше: черная ткань скрывает нижнюю половину лица, синие глаза внимательно наблюдают за мной.

Но теперь есть разница. Едва уловимое изменение в его позе, в развороте плеч. Словно доверие ко мне — хотя бы в этот раз — успокоило что-то внутри него. Я прижимаюсь к его боку, и после секундного колебания он закидывает свою огромную руку мне на плечи и притягивает чуть ближе.

Фильм продолжает идти, но я почти не обращаю на него внимания. Теплая тяжесть его руки вокруг меня, ровное поднимание и опускание его груди... это похоже на убежище. Не сам лофт, а он. Словно то, о нехватке чего я даже не подозревала, пока не нашла.

Я ловлю себя на том, что изучаю его профиль, пока он смотрит фильм. Четкая линия челюсти под маской, глубокая синева глаз, тень от темных ресниц на коже. Кажется, что всё его внимание приковано к экрану, но по легкому напряжению в плечах я понимаю, что он остро чувствует мой взгляд.

Мое тело внезапно наливается тяжестью от истощения; пробирающая до костей усталость накатывает разом. Я подавляю зевок — хаос этого слишком уж хаотичного дня наконец догнал меня. Призрак, кажется, замечает это; его голова слегка склоняется ко мне в знак беспокойства. Его рука двигается между нами.

У-С-Т-А-Л-А?

— Немного, — признаюсь я. — Это был долгий день.

Д-О-Л-Ж-Н-А... С-П-А-Т-Ь.

Я сонно киваю:

— Да, пожалуй.

Он встает с дивана и указывает на кровать, затем на диван, давая понять, что я должна занять кровать, пока он ляжет здесь.

Как и в прошлый раз. Но сегодня между нами что-то изменилось.

И мысль о том, чтобы спать одной, о том, чтобы воздвигнуть между нами дистанцию после всего, что мы разделили... Я не хочу этого делать.

— Вообще-то, — говорю я тише, чем собиралась, — ты не мог бы... ты не против поспать со мной? Просто здесь немного прохладно, и...

Боже, какая жалкая отмазка. Правда куда проще: я не хочу быть одна. Конкретнее — я хочу быть с Призраком. Я хочу утешения от его присутствия, безопасности его сильных объятий. Я хочу заснуть под ровный ритм его сердцебиения, как тогда, когда укол подавителя ударил по мне так сильно.

Призрак смотрит на меня; его синие глаза слегка расширяются от удивления, прежде чем в них прокрадывается сомнение, словно он думает, что я сошла с ума. На мгновение мне кажется, что он откажется, что будет настаивать на сохранении этой осторожной дистанции между нами. А затем он медленно кивает.

Я иду к кровати, и ноги внезапно кажутся неустойчивыми. Подавитель всё еще действует в моем организме, вызывая головокружение и легкую слабость. А может, это просто влияние Призрака на меня, то, как у меня учащается пульс каждый раз, когда он рядом.

Он, наверное, подумает, что это из-за страха. Но дело совсем не в этом.

Я скольжу под одеяло; простыни прохладные на коже. Призрак замирает на краю кровати, его массивная фигура нависает надо мной. Его руки двигаются в тусклом свете, указывая на меня, а затем произносят по буквам.

Ты У-В-Е-Р-Е-Н-А?

— Уверена, — мягко говорю я, похлопывая по месту рядом с собой. — Пожалуйста.

Он осторожно садится на край кровати, словно боится, что она сломается, если он будет двигаться слишком быстро. Матрас прогибается под ним, когда он медленно вытягивается рядом со мной, сохраняя почтительную дистанцию между нашими телами.

Повернувшись на бок, я смотрю на него. В мягком свете от телевизора его синие глаза кажутся светящимися, они наблюдают за мной с такой интенсивностью, что по коже бегут мурашки.

Я придвигаюсь чуть ближе. Его глаза слегка расширяются. На мгновение он замирает, и я задаюсь вопросом, не зашла ли я слишком далеко, не попросила ли слишком многого. Затем, с мучительной медлительностью, он осторожно поднимает руку, создавая пространство, в которое я могу придвинуться.

Я не колеблюсь. Я скольжу ближе, прижимаясь к его боку; моя голова ложится на его широкую грудь. Его рука опускается на меня — тяжелая и теплая, она обнимает меня с нежностью, противоречащей