Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона - Таня Драго

— Теперь ты вернёшься ко мне. И будешь полезной. Будешь лечить тех, кого я скажу. Богатых клиентов, влиятельных людей. Они заплатят хорошо, а я получу связи, деньги, власть. Ты — мой билет наверх, дорогая. И я не собираюсь упускать этот шанс.

— Король знал, кто я? Знал про отца, про брак, про то, что вы меня выбросили в эту деревню умирать?

Каривер усмехнулся, вернулся к креслу, сел обратно, откинулся на спинку, как человек, который наслаждается представлением и знает, что финал будет зрелищным:

— Про отца — конечно, знал. Меример служил ему двадцать лет, был верным советником, другом даже, если верить слухам. Айлен всё помнит, всё знает. И о цвете твоих волос он тоже знает, между прочим.

Пауза, в которой он смотрел на меня с удовольствием, как кот смотрит на мышь, которая попала в ловушку и теперь пытается найти выход:

— Но он молчит. Почему? Вопрос интересный. Может, неудобно признавать, что советник короля умер при загадочных обстоятельствах, а его дочь была выброшена мужем на произвол судьбы. Может, просто не хочет вспоминать старые истории. А может, ему выгоднее, чтобы ты вернулась ко мне, потому что так проще.

Или он не хочет, чтобы Релиан выжил.

— Но закон на моей стороне, дорогая. Ты моя жена. Документы подлинные, свидетели готовы подтвердить. Неделя пройдёт быстро, разбирательство закончится в мою пользу, и ты вернёшься домой. Туда, где тебе место.

— Я не вернусь к вам. Никогда. Ни добровольно, ни под принуждением.

Каривер рассмеялся, звук вышел громким, искренним, как будто я сказала что-то невероятно смешное, анекдот, который он услышал впервые и не ожидал такого поворота. Встал медленно, прошёл к окну, посмотрел на двор, где гуляли придворные, играли дети, сновали слуги, занятые своими делами:

— Выбора нет, дорогая. Или вернёшься добровольно, сохранишь остатки достоинства, будешь вести себя как послушная жена, и я, возможно, буду с тобой обходиться прилично. Или силой, после того как король вынесет решение, и тогда всё будет намного хуже, потому что я не забываю обид, и трёхлетнее неудобство, которое ты мне причинила, просто выжив, требует компенсации.

Обернулся, посмотрел на меня прямо, глаза холодные, как лёд, который не тает даже летом, как глаза акулы, которая смотрит на добычу и не чувствует ничего, кроме голода:

— Но вернёшься. Это факт. Неделя — всего лишь формальность. Корона не будет нарушать закон ради беглой жены графа, даже если эта жена спасла жизнь принцу.

Дверь в его покои была приоткрыта, узкая полоска света пробивалась в коридор, как приглашение войти, но я знала, что это не приглашение, а просто забывчивость, усталость, нежелание запираться от мира, который и так уже причинил достаточно боли. Я толкнула дверь тихо, вошла бесшумно, как входила в палаты к тяжёлым пациентам, когда боялась потревожить, разбудить, причинить лишнюю боль движением, звуком, присутствием.

Релиан стоял у окна, спиной ко мне, плечи напряжены так сильно, что мышцы выступали под тонкой тканью рубашки, руки опущены вдоль тела, кулаки сжаты, как у человека, который держит себя из последних сил, пытается не сломаться, не закричать, не разнести всё вокруг в щепки.

— Релиан.

Голос вышел тихим, неуверенным, как у студента, который входит в операционную впервые и боится сказать что-то не то, сделать неверный шаг, показать своё невежество перед профессором, который смотрит оценивающе, ждёт ошибки, готовится к критике.

Он не обернулся, даже не шевельнулся, как будто я не произнесла ни слова, как будто меня здесь нет, как будто я — просто призрак, иллюзия.

Голос прозвучал холодным, ровным, как голос судьи, который выносит приговор и не сомневается в его справедливости:

— Зачем пришла?

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, как шла к операционному столу, когда знала, что пациент на грани, что каждая секунда на счету, что нужно действовать быстро, решительно, без колебаний, иначе всё потеряно:

— Поговорить. Объяснить.

И лечить. Но кто же знал, что ему нужна вся Индара.

Ты лечишь собой, много раз говорил он мне. Собой. Релиан усмехнулся, звук вышел горьким, как полынь, которую разжевал и не можешь выплюнуть, потому что она застряла в горле, отравляет каждый вдох, каждую мысль:

— Объяснить что? Что ты замужем?

Он обернулся медленно, движение было плавным, но в нём чувствовалось напряжение, как у пружины, которую сжали до предела и она вот-вот лопнет, разлетится на части, ранит всё вокруг острыми осколками.

Болезнь вернулась. Я видела это сразу, врачебный глаз не обманешь, не скроешь симптомы, которые кричат о том, что пациент на грани, что времени мало, что нужно действовать немедленно, иначе будет поздно, слишком поздно, безнадёжно поздно.

Я шагнула ближе, протянула руку инстинктивно, как врач тянется к пациенту, чтобы проверить пульс, температуру, оценить состояние, понять, насколько всё плохо, сколько времени осталось:

— Я не помню этого человека. Не помню свадьбы, не помню его лица. Клянусь, Релиан, я вижу его впервые в жизни.

Релиан отступил на шаг, когда моя рука была уже в сантиметре от его плеча, отступил резко, как будто я попыталась ударить его, а не коснуться, как будто моё прикосновение было бы болезненным, невыносимым, отравленным:

— Не надо.

Голос тихий, но твёрдый, как приговор, который нельзя обжаловать, нельзя изменить, нельзя отменить.

— Пожалуйста, позволь мне лечить тебя.

Голос задрожал, слёзы наворачивались на глаза, хотя я пыталась держаться, пыталась быть сильной, профессиональной, холодной. Не выходило.

Релиан покачал головой медленно, движение было механическим, как у марионетки, которую дёргают за ниточки, заставляют двигаться, хотя сама марионетка уже мертва, пуста внутри, без воли, без желаний, без надежды:

— Не хочу.

Пауза, в которой я услышала своё сердцебиение, громкое, оглушающее, как барабан, который бьёт в голове, не даёт думать, не даёт дышать, не даёт жить.

— Не хочу твоего прикосновения.

О, это было больно. И несправедливо. У него, значит, есть невеста, и это нормально, а я…

— Я не обманывала тебя.

Голос задрожал ещё сильнее, слова выходили с трудом, как будто каждое слово было куском стекла, который режет горло изнутри, оставляет кровавые следы, причиняет боль невыносимую:

— Релиан, пожалуйста, поверь мне. Я не знала о браке, не помню его, не хотела скрывать, потому что не знала, что скрывать.

— Ты скрыла, что замужем.

Голос был тихим, но каждое слово било, как молот по гвоздю, забивая его глубже, глубже, пока гвоздь не пробил насквозь, не вышел с другой стороны,