Ее безумные звери - Э. П. Бали

плащ, унимая боль и превращая ее в блаженство. Оно мощное и светящееся, как мягкие угли. Я впервые чувствую магию дракона, и — странное дело — она кажется родной.

Я все еще не открыла глаза, но чувствую их всех рядом. Их смешанную силу. Бушующие эмоции. Голова поворачивается сама собой, ловя запах того, кто мне сейчас нужен. Того, чей аромат подобен бездне глубоких океанских вод — опасный мрак и вечный холод. Того, кто близко знаком с этим тошнотворным, жутким чувством, от которого мне не избавиться до конца дней.

Когда мой клюв находит его, первобытная часть меня скулит, и я тянусь к нему обоими крыльями, глаза жжет от слез.

— Что она делает? — спрашивает Лайл, немного задетый. Но сейчас мне нужно не его золотистое тепло.

— Она хочет… — голос Дикаря затихает.

— Она хочет меня, — этот хрип звучит тихо. Возможно, с недоверием.

Я снова скулю, пока прохладные руки не обхватывают мое израненное тело, бережно принимая мой вес. Я утыкаюсь клювом туда, где его запах сильнее всего. Его широкие ладони прижимают меня ближе.

— Коса, — вздыхаю я в пустоту.

Мое орлиное тело двигается в такт его медленному вдоху. Будто он тоже хочет надышаться моим запахом. Спустя несколько минут голова проясняется. Теперь мне не страшно слушать, что скажет Коса. Я в ужасе. Кажется, будто вся моя реальность решится в ближайшие несколько секунд.

Я обращаюсь ко всем четверым:

— Мы должны забрать ее оттуда.

Коса отвечает не раздумывая:

— Да, Аурелия. Мы заберем.

Глава 38

Лайл

— Она сумасшедшая, — Ксандер залпом опрокидывает порцию виски. — Попёрла на барьер как таран.

— Она наша Регина, — отзывается Дикарь таким тоном, будто Ксандер — идиот. — Конечно, она немного… — он неопределенно поводит рукой возле виска.

— Не сумасшедшая, — с осуждением поправляю я. — Просто она все глубоко чувствует. И приглуши голос. — Коса сейчас в спальне, на общей кровати стаи вместе с Аурелией, и наверняка ловит каждое слово. Я рычу: — Мы только что сообщили ей, что отец пятнадцать лет пытался — хоть и безуспешно — превратить ее мать в племенную кобылу, подвергая бог весть каким медицинским пыткам, человеческим и птичьим. Дай сюда.

Выхватив у него хрустальный стакан, я наливаю себе двойную порцию и выпиваю. Обжигающая влага каскадом скатывается по горлу. Насколько мне известно, Аурелия никогда раньше не причиняла себе вреда намеренно. Эту мысль я озвучиваю вслух.

— Да неужели? — переспрашивает Ксандер. — А как ты назовешь то, что она несколько месяцев скрывала от нас незаживающие раны?

— Я пытался ее остановить, — говорю я. — Пытался, но моя сила не подействовала. Можете вообразить мощь ее воли? — я смотрю сначала на Дикаря, и тот кивает, будто и так все знает, а затем перевожу взгляд в сторону спальни. Что наш безумный акула увидел в ней, когда впервые оказался внутри ее сознания? Увидел ли он то же, что и я?

Дикарь подтверждает мои подозрения:

— Думаю, теперь она ему нравится. Он ею очарован.

Тот факт, что он заперся с ней в постели, только подтверждает это.

— Он путает очарование с одержимостью! — восклицает Ксандер. — Она сильна, спору нет, но она еще и…

— Что? — хмурится Дикарь.

— Опасна. Нестабильна. Вы забыли, что она сделала с Минни и Титусом?

— Для того у нее и есть мы, — осторожно замечаю я. Ксандер сейчас тоже не в себе. Он сам балансирует на краю пропасти, где его ненависть борется с желанием обладать ею. Мы с Дикарем обмениваемся понимающими взглядами. Нам нужно приглядывать и за нашим драконом — его сила настолько велика, что даже собственный отец его опасается. Вспыльчивость Ксандера способна погубить нас всех.

— И эта спасательная операция! — Ксандер подается вперед, глаза так и пылают. — Само намерение — уже безумие. Мардук лично сказал, что это почти невозможно. Мы рискуем шкурами ради женщины, которая, по сути, уже мертва…

Дикарь с рыком бросается на Ксандера. Я и сам едва сдерживаю этот порыв, поэтому смотреть, как Дикарь впечатывает кулак в челюсть Ксандера и слышать отчетливый хруст, — одно удовольствие.

— Блять! — стонет Ксандер сквозь сломанную челюсть, прижимает к ней ладонь и пускает в ход исцеляющую силу.

Дикарь раздраженно фыркает и разочарованно качает головой, спрыгивая с брата-дракона:

— Ты бываешь таким гондоном, Ксан.

— Пошел ты нахер и твоя Реги… Аргх!

Он не успевает договорить: моему анимусу надоело это слушать. Я переворачиваю его кресло, отправляя Ксандера в полет — он врезается в стену вверх тормашками.

— Серьезно, Лайл?

— Вполне, — рычу я.

— Хватит, — хрипит Коса. — Заебали, завязывайте.

Ксандер бормочет под нос что-то скверное, подбирает у стены матерчатую сумку со своим детенышем кенгуру и стремительно выходит вон.

Глава 39

Коса

Десять лет назад

Дым и пламя встают вокруг меня, словно демоны из преисподней. Моя сила пылает холодным огнем, заставляя легкие дышать, а глаза — видеть родителей, привязанных к пластиковым обеденным стульям прямо передо мной. Свою мать-волчицу я держал без сознания — из уважения к Дикарю. Она была его матерью, даже если в ней не осталось ничего, кроме зла. Но отец не заслужил тихой смерти. Он заслужил прочувствовать каждый язык пламени там, где сидел, прикованный к металлическому стулу.

Из черного дыма что-то поднимается. Нечто кожистое и сгорбленное. Я в ужасе смотрю на это существо.

— Нет! — кричу я и тут же вдыхаю полные легкие пепла.

Отец оглядывается через плечо, вытягивает шею, пытаясь понять, куда я смотрю. Он заходится кашлем, и лишь мгновение спустя я осознаю, что это не кашель, а смех.

— Началось, да? — хрипит он. — Твой наземный психоз наконец-то начался. Дальше только по наклонной, сынок. Только, блять, по наклонной.

— Ты ошибаешься. — Я смотрю не на отца, а на жуткую тварь, которая ползет на карачках по периметру комнаты, ее злобные черные глаза прикованы ко мне, как у хищника на охоте. Я не отступаю и встречаюсь с ней взглядом.

— Может, я и подохну сегодня, — сипит отец, — но путь, на который ты встал, — это просто более долгая и мучительная версия. Медленная смерть. — Отец снова кашляет и смеется. — Все будет тянуться медленно, а закончится тобой и веревкой на шее.

— Нет, — но его слова тлеют углями где-то глубоко внутри. Углями, что дымят и жгут точно так же, как этот дом.

— Я буду смотреть, как ты умираешь, — твердо говорю я, несмотря на боль, раздирающую горло и обжигающую глаза и кожу. Боль превращает мой бархатный голос во что-то более резкое. Страшное. — И мне это понравится.

Дом стонет — последний протест умирающего перед лицом тьмы. В