Искупление - Ева Симмонс

— Хватит драматизировать, Пейшенс. — Взгляд Урсы становится холодным. — Мы финансировали твою погоню за мечтами, как ты их называешь. Получение твоего глупого диплома, когда он тебе не нужен. Это лето было совершенно ненужным. Ты же не можешь ожидать, что мы будем это поддерживать.

— Почему ей не нужен диплом? — Слова вырвались у меня, прежде чем я успела себя остановить.

— Зачем ей он? — Урса обращается ко мне без тени дружелюбия в голосе. — Для чего он ей понадобится?

— Чтобы найти работу после колледжа? — Это каверзный вопрос.

— Работу. Как смешно, — презрительно фыркает Урса. — И это та девушка, которой заинтересовался Алекс? Неудивительно.

Я напрягаю плечи, но отвечает Пейшенс.

— А что, мама? — Голос Пейшенс необычайно спокоен. — Потому что, не дай Бог, Алекс оценит женщину, которая хочет быть чем-то большим, чем марионеткой?

— Пейшенс. — Урса сжимает крест на шее. — Смотри, как ты произносишь имя Господа.

— Или что? — В комнате не осталось тепла. — Заставишь меня читать розарий?

Тишина, окутавшая комнату, почти невыносима. Каждый треск огня еще больше нервирует меня. От особенно громкого хлопка угля я вскакиваю. По крайней мере, этого движения достаточно, чтобы разорвать напряжение.

— Наслаждайся летом, Пейшенс. — Урса постукивает длинным красным ногтем по бокалу. — Когда оно закончится, нам будет о чем поговорить.

В ее комментарии нет ни слова доброго. Это скорее угроза.

Они снова вступают в соревнование по взглядам, от которого я чувствую себя еще более нежеланной, чем могла себе представить.

— Где здесь туалет? — Я встаю, поправляя белое летнее платье.

Это лучшее оправдание, которое я могу придумать, и мне нужно уйти отсюда, пока не вернется Алекс. Если я думала, что их отец ужасен, то теперь у меня складывается впечатление, что их мать в двадцать раз хуже. Я не могу понять, почему Алекс оставил меня наедине с ними, сказав, что будет рядом весь вечер.

— Туалет находится за библиотекой, третья дверь слева. — Холодный взгляд Урсы встречается с моим. — Я могу позвать кого-нибудь, чтобы проводили тебя.

— Я думаю, что справлюсь. — Я вынуждаю себя улыбнуться.

Она наверняка думает, что я совершенно некомпетентна, раз не могу найти туалет в нескольких дверях от себя.

В каком веке мы живем? Если дом настолько большой, что в нем нельзя найти туалет, можно ли его вообще считать домом?

Пейшенс не встречает моего взгляда и ничего не говорит, когда я ухожу, но она тоже больше не смотрит на мать. Ее внимание приковано к большому кресту, висящему над камином. Кроме простого крестика на цепочке, который Пейшенс иногда носит, я никогда не считала ее очень религиозной. Один визит в дом Ланкастеров, и я начинаю понимать, почему.

Когда я выхожу из библиотеки в огромный холл, большая дверь скрипит. Холл настолько широк, что может служить отдельной комнатой, а вдоль стен стоят столы и вазы.

Поскольку мне не нужно в туалет, я иду медленно, разглядывая картины, висящие на стенах. На холстах видны пузырьки и выпуклая краска. Они, наверное, стоили целое состояние.

Мне не стоит удивляться. Здесь все дорогое. Никаких репродукций или позолоты, только твердые материалы, ни капли подделки. В отличие от людей.

Остановившись перед высокой картиной с изображением семьи, я вытягиваю шею, чтобы охватить всю картину. Алекс и Пейшенс разнятся в возрасте чуть меньше двух лет, и на картине им не больше восьми и десяти лет.

Волосы Алекса тогда были более светлыми.

Более яркими.

Его глаза сияют, и я задаюсь вопросом, взял ли художник на себя смелость или действительно было время, когда он не носил в себе ту тьму, которая есть сейчас.

Приглушенный голос раздается в конце коридора, привлекая мое внимание, и я обнаруживаю, что иду в его направлении. Мне действительно нужно вернуться в библиотеку, но я не могу удержать ноги, которые несут меня к голосу Гидеона Ланкастера, когда его тон становится более горячим.

— Ты думал, я ее не узнаю, Алекс? — В голосе Гидеона не осталось и следа той ложной любезности, с которой он увел Алекса.

Я останавливаюсь у двери кабинета и подхожу ближе, едва разглядывая сквозь щель. Гидеон стоит у своего стола, опираясь на него кончиками пальцев, а Алекс сидит на стуле напротив него, выглядя скучающим. Он не удосуживается отвечать отцу, а его взгляд без интереса блуждает по комнате.

— Мы не зашли так далеко, чтобы раскапывать старые могилы, а она может сделать именно это. Ты готов разрушить все, над чем мы работали, из-за карнавальной шлюхи? Ты уже забыл, чем я пожертвовал, чтобы защитить эту семью — чтобы защитить тебя? — Гидеон обходит стол, чтобы подойти ближе, садится на край и смотрит на сына более мягким взглядом. — Не говоря уже о том, что может случиться, если ты не сможешь контролировать... — Он машет рукой, как будто это объясняет, о чем он говорит. — Ты готов рискнуть причинить ей боль?

Алекс резко поворачивается к отцу, его глаза вспыхивают гневом.

— Не смотри на меня, как будто это моя вина, — продолжает отец. — Ты сбился с пути, Алекс. Позволь мне помочь тебе. С тех пор, как ты уехал в Монтгомери, многое изменилось. Деклан вверг игру в хаос. Сейчас нам нужно доверять друг другу больше, чем когда-либо, сынок. Ты не можешь рисковать всем ради какой-то девушки, которая заставляет тебя вести себя безрассудно. Она вообще знает, что ты наделал? Кто ты такой? Ты рассказал ей правду о происшествии в Орегоне?

Орегон.

Я впиваюсь ногтями в ладони, сжимая кулаки, борясь с запахом дыма в своих воспоминаниях. С символом Сигмы Син на кольце того человека. С подсказками, которые привели меня в Бристол, чтобы узнать, кто напал на Реми.

Кто убил ее.

Это не мог быть Алекс.

Не мог.

Я делаю шаг назад и случайно упираюсь в угол стола, от чего опрокидывается ваза. Громкий звук раздается по всему коридору, разрушая мою решимость, и слеза скатывается по моей щеке.

Алекс поворачивается на звук, и наши взгляды встречаются через щель в двери.

— Тебе не следовало сюда приходить.

Он написал это на зеркале в психиатрической палате. Я думала, он сказал это из-за Окси или Марко. Но это не так.

Он имел в виду это место. Бристол.

В этот город. В эту школу.

В Сигма Син.

Алекс был в Орегоне в ночь, когда умерла Реми. Он виноват во всем, что произошло. Поэтому он никогда не спрашивал меня