Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

поводу. Я счастлива? Испугана? Воодушевлена? Действительно готова стряхнуть паутину там, куда не светит солнце? Вся в тяжких сомнениях, в пятницу вечером попросила Си У причесать меня и выщипать брови. Мой друг – ярый ненавистник бровей.

– Кажется, мы вообще не в Нью-Йорке.

Голос Мэтью возвращает меня к реальности. Оборачиваюсь и гляжу на него. На нем темно-серая кожаная куртка на белой меховой подкладке – наверняка все жутко экологичное, если учесть, чьи это вещи. Волосы немного растрепались, короткая бородка придает лицу особенную мужественность. Сейчас середина ноября, и в город пришли холода. Погода нас не щадит, решив всех переморозить.

– Эй, тебя заколдовали?

Стряхиваю оцепенение и отвечаю, глядя прямо перед собой:

– Просто задумалась. Извини, что ты сказал?

«Просто таращилась на тебя».

– Винегар-Хилл, – повторяет Мэтью. – Такое ощущение, что волшебным образом переносишься в Нью-Йорк далекого прошлого.

Он прав. Неправдоподобно тихие улочки, таунхаусы в неогреческом стиле, увитые плющом и отцветшей глицинией, магазинчики и древние рыдваны, мирно ржавеющие вдоль безлюдных дорог, – похоже на что угодно, только не на Манхэттен.

– Бруклин меня сразу очаровал, как только я приехала в город, – признаюсь ему.

– Бетти Смит написала, что в Бруклине растет Райское дерево. Куда бы ни упало его семя, вырастает другое дерево, изо всех сил стремящееся достичь неба, – говорит Мэтт. – Мой дедушка повторял мне это всякий раз, когда мы ходили за покупками в соседние магазинчики. Он подарил мне эту книгу за первую пятерку на контрольной по математике. Точные дисциплины давались мне неважно.

– Мэтью Говард признается, что знает вовсе не все на свете! – изумленно восклицаю я. – Так вот почему дождь собирается, – гляжу я в свинцовое небо.

– Даже у совершенства есть пределы, – отвечает Мэтт.

– Он тоже любил литературу? Твой дедушка?

– Очень. Постоянно покупал мне романы и сборники стихов. Он был простым человеком, работал в компании по производству промышленного клея, но книги всегда оставались его спасением, особенно после войны… Дед воевал во Вьетнаме и потерял ногу.

Киваю, представляя, как маленький Мэтью получает от дедушки лучший подарок. Интересно, с чего он вдруг разоткровенничался? И почему мне так легко разговаривать с ним без подколок и споров?

– А мне на день рождения и Рождество вечно дарили вещи моих старших братьев и сестер. Хотя однажды папа настоял, чтобы мне купили баскетбольное кольцо, и повесил его в саду. Я увлекалась баскетболом, учительница по физкультуре говорила, что у меня талант. Обожала эту корзину.

– Почему же ты не играешь за Женскую баскетбольную лигу?

– Наверное, потому, что Зак, Гарри и Ричард быстренько прибрали мое кольцо к рукам и сломали. – Цокаю языком: этот инцидент до сих пор меня бесит.

– Подрезали крылья будущей чемпионке.

– Угу. Побочный эффект от наличия братьев… Хотя с ними все равно было проще, чем с сестрами.

– Да сколько же вас всех в семье?

– Шестеро детей, двое родителей, длинный перечень тетушек и кузенов, а теперь и супруги моих братьев и сестер. У Ричарда и Зака уже по двое мелких, развлекавшихся в младенчестве тем, что на меня блевали, а дочка Ричарда к тому же любила через равные промежутки времени издавать дьявольские вопли.

– Господи, как это, должно быть, прекрасно, – мечтательно бормочет Мэтью, а я в изумлении выпучиваю глаза:

– Прекрасно?! Ради всего святого, я, конечно, люблю свою семью, но все вышеописанное очень энергозатратно. У тебя есть братья или сестры?

– Нет, – сухо отвечает Говард, но сразу смягчает тон. – Я вырос с бабушкой и дедушкой. Мои родители отнюдь не из категории образцовых родителей. Хорошо, что они произвели на свет только одного ребенка.

– Понятно.

Хочется расспросить его подробнее и одновременно дать себе по лбу за неуместный рассказ о своей фееричной и многочисленной семье. Однако Мэтью останавливается и резко меняет тему:

– Хочу есть. Здесь делают лучший вупи пай с шоколадом и кремом из маршмеллоу. Не против заглянуть? – Он показывает на вывеску «Уан гёрлз кукис».

До меня доходит, что мы давно свернули в Дамбо, район, оправляющий Бруклинский мост в рамку из красных домов и старых складов и прославившийся благодаря фильму Серджо Леоне «Однажды в Америке».

– Разве ты не поборник здорового питания?

– Да, конечно, но у них есть и веганское. Не переживай о моей диете, Митчелл.

– Какой ты зануда! – фыркаю я.

– Отказ злоупотреблять рафинированными и канцерогенными сахарами делает меня умным, а не занудным.

– Плантации сои, столь любезной вам, вегетарианцам, фрукторианцам и прочим «я-не-ем-мясо-ради-мира-во-всем-мире», провоцируют вырубку лесов, – парирую я, пока мы идем к прилавку, издалека пахнущему сладкой выпечкой.

– Где ты это вычитала?

– Не помню. Но источник заслуживал доверия.

Мы продолжаем спорить. Говард отбарабанивает с точностью до десятых данные об ущербе, нанесенном окружающей среде интенсивным земледелием в Бразилии, и, боже, как же меня это забавляет (спорить с ним, ясное дело, а не проблемы экологии: миру вот-вот придет крышка). Напряг, который я почувствовала, когда мы разоткровенничались, разгоняется шутками и подколками. Оно и к лучшему, потому что рассказ Мэтью о своей жизни вызвал у меня не те чувства, которые я испытала за ужином с Дэнни. Тогда я слушала, не открывая рта, опасаясь ляпнуть что-нибудь не то.

Теперь я могу представить Мэтта ребенком, с дедушкой, которого никогда не видела, в окружении книг… Самое ужасное, что мне хочется узнать о нем все, слушать его постоянно, знать, что́ он читает, что думает, спорить с ним по всякому поводу и без повода.

Кстати, с каких это пор я мысленно называю его Мэттом?

Пройдясь по Бруклину, мы задерживаемся у Карусели Джейн, построенной в двадцатых годах. Мэтт… То есть Мэтью (не дело привыкать к уменьшительно-ласкательной форме) фотографировал парочки, увековечив карусель и берег реки на заднем плане. Затем мы направляемся к дому, где жил Трумен Капоте, а после прогуливаемся до Бруклин-Хайтс – одного из самых престижных районов города.

– Ноги болят, – жалуюсь я, пока Мэтью сосредоточенно снимает фасады зданий из песчаника. – За последние полтора месяца я проявила больше физической активности, чем за последние пять лет.

– Поверь, со стороны это заметно, – отвечает он, не отрываясь от видоискателя «Роллейфлекса». – У тебя выносливость восьмидесятипятилетней. Времена, когда ты играла в баскетбол, Митчелл, давно миновали.

– К твоему сведению, – бросаю на него неприязненный взгляд, – ты разговариваешь с обладательницей нескольких медалей по фигурному катанию. Я сестра двух спортсменов, спорт – элемент моей ДНК.

– Ну да. Если бы ныряние ложкой в ведро с мороженым было олимпийской дисциплиной, ты бы не слезала с пьедестала.

Кошусь на часы, и Мэтью это замечает:

– Расслабься, Грейс. Наслаждайся тишиной.

– Хмм, мы опять называем друг друга по имени?

– Тебя нервирует? Если так, рад буду продолжить.

– Нет, Мэтью, меня нервирует то,