Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

Мэтью отрывается от видоискателя:

– Не хотелось бы вновь лезть на кафедру, но это… – он показывает на дома, – не мура. По этим улицам, Грейс, ходил Уолт Уитмен.

– Мой энтузиазм растет как на дрожжах.

Он подходит ко мне, глядя прямо в глаза, и шепчет:

Поваляйся со мной на траве, вынь пробку у себя из горла,

Ни слов, ни музыки, ни песен, ни обычаев, ни лекций мне не надо, даже самых лучших,

Убаюкай меня колыбельною, рокотом твоего многозвучного голоса… [12]

Ненавижу, когда он вытаскивает из рукава поэтического туза! По поводу дрожи, пробежавшей по спине, решаю, что в следующий раз стоит одеться потеплее.

– Хорошие стихи, но не к месту. По-моему, ты сам не большой ценитель бесцельного валяния на траве, если припомнить многие мили, которые ежедневно заставляешь меня преодолевать. Я ошибаюсь?

– Ни в коей мере, – кивает Мэтт, слегка прикусывая нижнюю губу. – Идем-идем, нас ждет променад Ригельмана – Нью-Йорк оттуда бесподобен.

Глава 21

МЭТЬЮ

– Да блин, – вырывается у меня.

Я уже второй раз пытаюсь сделать снимок, и у меня опять ничего не получается.

– Когда Мэтью Говард прибегает к ругательствам, это означает, что у нас проблемы. – Грейс оставляет парапет, откуда любовалась панорамой Манхэттена, и подходит ко мне.

Вновь пытаюсь перемотать пленку, пусть ценой потери ее части, и сделать снимок. Увы, ничего не происходит. Ни единого знакомого звука, говорящего о том, что аппарат работает как до́лжно.

– Что-то застряло, – растолковываю я Грейс.

Ее брови недоуменно поднимаются.

– А починить ты не можешь?

– Очевидно, нет, иначе бы уже починил. Или как по-твоему? – раздраженно огрызаюсь я.

Она мрачнеет и отходит на пару шагов.

– Прости, – срывается у меня с языка. – Он обошелся мне в целое состояние, и я к нему очень привязался.

С каких это пор я перед ней оправдываюсь? Наверное, с тех самых, когда с неожиданной легкостью и откровенностью рассказал ей то, о чем не говорил даже Эмили и Скотту.

– Может, отнести в какую-нибудь мастерскую? – Грейс пытается говорить дружелюбно.

– Я бы сначала сам попробовал разобрать и посмотреть, что к чему.

– Если хочешь, можем присесть на скамейку…

– Нет, это надо делать в темной комнате: свет уничтожит отснятый материал.

– Ясно. Тогда делать нечего.

– Не хватает панорам города на закате и в сумерках, – размышляю я.

– Думаешь снять на телефон? – скептически спрашивает Грейс.

– Нет, конечно! – Подобная мысль приводит меня в ужас. – Давай заедем ко мне, я возьму другой фотоаппарат.

Только увидев ее изумленное лицо, понимаю, что́ сейчас сморозил. Я пригласил Грейс к себе домой? Серьезно?

– По-моему, нам лучше вернуться сюда завтра. К тому же погода не очень. Сам же говорил: небо серое, краски будут ужасными.

Тут не поспоришь. Однако идея привести Митчелл к себе домой не оставляет меня. Я просто не желаю с ней сейчас расставаться.

– Положим, в сумерках цвет неба ничему не помешает, даже напротив. И потом, как твои ноги завтра вынесут еще один поход?

Грейс пожимает плечами:

– А где ты живешь? Далеко?

– Одна остановка на метро.

– Ну хорошо, поехали, – соглашается она после секундного раздумья.

* * *

Осознаю все эмоциональные последствия появления Грейс в этом доме, лишь когда мы переступаем порог. Здесь я вырос, в этих стенах хранятся мои воспоминания о бабушке и дедушке, все, что у меня от них осталось. Я перетащил кучу своих коробок в их комнату, а сам поселился в детской, где когда-то жил ребенком, а потом подростком. До меня тут жил мой отец.

– Снимай куртку и располагайся, – говорю Грейс, проходя вперед. – Я постараюсь побыстрее. Если фотоаппарат сломался, парень, который мне его продал, услышит о себе немало лестного, вот я просто клянусь.

Грейс с любопытством оглядывается, стягивая красную парку. Рассматривает отполированную до блеска кухонную мебель, диван с бабушкиными думочками, разложенными по цвету, полку с пластинками, расставленными в строгом алфавитном порядке.

– Твоя аккуратность граничит с патологией.

– Что нервирует такую неряху, как ты?

Она подходит к книжным шкафам, стоящим у правой стены, проводит пальцем по корешкам, читает названия, стоя против света.

– Решено, нанимаю тебя в домработницы.

– Беспорядок в доме означает беспорядок в голове.

– А мне говорили, что это признак творческой личности, – возражает она.

– Я, значит, недостаточно творческая личность на твой вкус? Хочу напомнить, что всю эстетику в наш путеводитель привношу я.

– Ты, как всегда, сама скромность. – Грейс разглядывает корешки десятков романов. – Это все твоего дедушки?

Положив «Роллейфлекс» на стол, подхожу к ней:

– Да, многие были его.

Заметив прошедшее время, она отводит взгляд своих шоколадных глаз.

– Он умер пять лет назад от рака кишечника, – стараюсь говорить бесстрастно.

– Мои соболезнования, – тихо произносит Грейс, легонько проводя ладонью по корешку старого издания «Великого Гэтсби».

– Не хочу об этом говорить, – добавляю я, чувствуя, как сжимается сердце.

– Прости, не хотела лезть тебе в душу.

– Ты и не лезла, – заверяю ее.

Это правда. Я сам рассказал ей о смерти дедушки, все вышло совершенно естественно. Протягиваю руку к «Великому Гэтсби», на котором еще лежит ее ладонь. Наши пальцы соприкасаются, Грейс отступает на шаг и прижимается спиной к полкам. Я возвышаюсь над ней, ее огромные глаза смотрят в мои, губы слегка приоткрылись. Беру книгу Фицджеральда и нехотя отступаю. Так хочется зарыться в эти длинные, сладко пахнущие волосы, рассыпавшиеся по плечам. Вдохнуть запах, притиснуть ее к этим полкам, прижаться к ней самому…

– Вот начало всего, – показываю ей обложку.

– Ага, – кивает она. – Когда я обнаружила, что ты самый ненавистный мне мужчина и преподаватель на свете.

– И до сих пор так считаешь?

Ничего не могу с собой поделать. Хочу узнать, что теперь думает обо мне Митчелл, и точка.

– Ну-у, – длинные темные ресницы дрогнули, – ты действительно тщеславный всезнайка.

Смотрим друг на друга. Мы стоим слишком близко. Она делает шаг. Я делаю шаг. И вновь умираю от желания ее поцеловать. Оно вроде мурашек по коже или как петля, связывающая меня с ней. И узел затягивается всякий раз, когда мы спорим.

– А ты та самая стерва, которая когда-то вошла в мой кабинет и принялась хамить.

Ее грудь под шерстяным свитером-оверсайз чуть-чуть касается моей. Этого невинного прикосновения достаточно, чтобы я представил, как срываю с нее этот дурацкий полосатый свитер, наклоняюсь и поглощаю ее всю,