Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

– Что мы делаем? – Голос Грейс хриплый, надтреснутый от дрожи.

– Я просто на тебя смотрю.

Она медленно поднимается на цыпочки, чтобы уменьшить разницу в росте. Мои губы касаются ее лба, пальцы скользят по рукаву ее свитера.

– Не надо, Мэтью, – выдыхает она, когда я убираю ей волосы за плечо и ласкаю обнаженную кожу шеи. – Надо остановиться…

– Знаю, Грейс, но ты сама усложняешь мне задачу, – жалуюсь я и, проведя кончиком мизинца по изгибу ее подбородка, слегка его приподнимаю.

Мои губы на расстоянии вздоха от ее губ. Это раззадоривает и убивает. Ее грудь соприкасается с моей, ее живот прижимается к моему паху, где уже все затвердело. Полдюйма пустоты между нами то исчезают, то вновь появляются, ее руки робко гладят мои предплечья, и пунцовый румянец на щеках все ярче…

– Твои духи сводят меня с ума, Грейс, – шепчу я. Мои губы скользят по ее виску, потом по векам. – Я узнаю их запах из тысячи… Быть рядом с тобой ужасно утомительно.

– И с тобой, – отвечает она, не отстраняясь.

– Если ты немедленно не отодвинешься, я тебя поцелую. И на этом не остановлюсь. Митчелл, я умираю от желания попробовать на вкус каждый дюйм твоего тела, почувствовать, как ты кончишь.

К черту рассудок. Пытка, которой мы себя подвергаем, не имеет с ним ничего общего. Я просто должен признаться себе, что хочу ее трахнуть прямо здесь и сейчас, у этого книжного шкафа, на кухонном столе… Да где угодно!

– Почему… – начинает она, но закончить фразу ей не удается.

Обхватываю ее лицо ладонями. Я в одном вздохе от того, чтобы приникнуть к ее губам. И тут за окном грохочет так, что мы оба подпрыгиваем и оборачиваемся. Грейс, упругая, как пружина, отскакивает. Второй удар грома разрывает небо.

Начинается ливень. Вовремя, ничего не скажешь. В какой тупейшей комедии главный герой настолько невезуч, что абсолютно все, даже погода, против него? О’кей, у нас глобальное изменение климата, но подобный потоп – это уже слишком.

– Мне надо идти, – твердо говорит она, решительно направляясь к дивану, где лежит ее куртка.

– Дождь, – останавливаю я ее. – Подожди, пока не кончится. Не хотелось бы, чтобы работа над путеводителем замедлилась из-за того, что ты промокнешь и подхватишь грипп.

Она на миг задумывается, закусив губу. Ту самую, к которой я собирался приникнуть всего минуту назад. Смотреть на нее физически больно, и я не знаю, возблагодарить или обругать небо за то, что удержало нас от неразумного поступка.

– Одолжи мне зонтик, – не отступает Грейс, хотя в ее тоне слышится сомнение.

С красноречивой гримасой киваю на окно, за которым настоящее светопреставление: ветер бьет в стекло водяными струями.

– Не смотри на меня так, Митчелл, я тут ни при чем.

Она фыркает и складывает руки на груди. С каких это пор растянутый полосатый свитер выглядит настолько секси?

– Можешь переждать у меня, пока ливень не кончится.

– По-моему, идея так себе, – возражает она слабым голосом.

Беру со стола фотоаппарат и показываю на дверь, за которой находится моя темная комната:

– Я пойду поработаю. Если держать дистанцию, ничего не случится.

Она слегка краснеет и пытается это скрыть.

– Тогда я пока перечитаю записи.

– Погоди. – Передаю ей свой рюкзак. – Возьми мой ноутбук – удобнее работать, чем на планшете. Пароль – «Юный Холден», слитно.

– Сэлинджер? Серьезно? – Она улыбается. – Как это на тебя похоже, Говард.

– Ага, значит, на моих лекциях ты не только спала или принимала дурацкие телефонные звонки, Сахарный Пончик.

– Нет, профессор. – Она склоняет голову набок. – Время от времени ваш назойливый голос меня будил.

Подавив неуместный смех, скрываюсь в чулане и принимаюсь за работу над сегодняшними снимками. «Роллейфлекс» сейчас лучше не трогать: моя концентрация, после резко оборвавшегося момента близости, оставляет желать лучшего. Все мысли – лишь об упущенном шансе. Боюсь, какое-то время я смогу думать только о ее губах.

Глава 22

ГРЕЙС

Если мой план состоял в том, чтобы дождаться конца ливня, а потом свалить, он с треском провалился. Уже восьмой час, за окном хоть глаз выколи, а на Нью-Йорк с неба льется второй Гудзон. Мэтью до сих пор торчит в своем царстве растворителей и проявителей, а я в шестой раз перечитываю одну и ту же строчку из собственноручно написанной главы, посвященной местам съемок «Неспящих в Сиэтле», и не понимаю ни единого слова.

Господь всемогущий, мы же почти поцеловались!

И не так «почти», как после «Деликатесов Каца», а по-настоящему ПОЧТИ. Не хватило какой-то десятой части вдоха, чтобы наши губы соприкоснулись. У меня плавились ноги (и не только ноги) от волнения, возбуждения и… Как же мне хотелось, чтобы он меня наконец поцеловал и… не останавливался.

От его хриплого, чувственного голоса, выдавшего желание, у меня сжимались бедра, и пришлось напрячь всю силу воли, чтобы самой не начать сдирать с него одежду. Как, ради всего святого, мы дошли до жизни такой? Что сталось с моей распрекрасной стратегией «скажем нет лишнему дофамину»?

Не могу ответить на эти вопросы. Впрочем, как посмотреть. Один ответ во плоти и крови материализуется на пороге во всей своей обескураживающей простоте.

– Напрягает эта тишина, – говорит Мэтью, и непонятно, на что он намекает.

Подходит к столику, на котором красуется винтажный проигрыватель:

– Ты не против, если я поставлю музыку?

– Да вроде бы нет…

– Я приму любой ответ, Грейс, только умоляю, не лепечи, как слабоумный ребенок.

– Нет, я не против музыки, – делаю вторую попытку. Выходит получше.

Его длинные тонкие пальцы пробегают по конвертам и выбирают один. Мэтью аккуратно вытаскивает пластинку. Лучше бы он сейчас стягивал с меня трусы! Он поднимает иглу, ставит пластинку на проигрыватель, и через мгновение гостиная наполняется музыкой, которая заглушает дождь, хлещущий по улицам Бруклина, и гром, раскалывающий небо надвое. Незнакомая мне песня с привкусом шестидесятых, женский голос сладко и мелодично выпевает блюз.

– Дина Вашингтон. – Мэтью называет имя певицы, точно читая мои мысли, прислоняется спиной к светлому шкафу и, скрестив руки на груди, глядит на меня.

– Пластинки тоже дедушкины?

– Нет, бабушкины. Она любила музыку и фильмы больше, чем писаные строчки. Извини, что опять цитирую великих, но она частенько повторяла фразу Генри Миллера: «Музыка – это штопор для души». Она говорила так, когда я ныл, что эти песни – старье.

– Однако теперь ты сам их слушаешь.

– Я научился их понимать. В них есть все: любовь, отчаяние, страсть, а иногда