Слепая тайна - Леони Лонваль

Начать отношения с моряком, военным, — это нечто особенное. Нужно взвешивать «за» и «против» гораздо больше, чем при встречах с любым другим мужчиной. Я не осознавала, насколько это важно, раньше. Быть супругой или супругом военнослужащего — это определенная форма жертвенности. Это требует самоотречения, отказа от части своей жизни, от желания контролировать ситуацию. Это также требует принятия одиночества и длительного молчания, конец которого неизвестен.

Порывшись в блогах жен «милитари», я нашла фразу, которая нашла во мне отклик: «Мы знаем, когда они уходят, но никогда — когда вернутся, и не надо бояться неожиданностей, потому что они — наша повседневность». Большинство людей не представляют себе любовную жизнь такой, и все же!

Если бы Тео и я вступили в серьезные и исключительные отношения, я не могла бы отрицать очевидное: я бы проводила часть своего времени в ожидании его возвращения, живя для себя, в одиночестве. Я могла бы проводить остальное время с ним, но стоит ли игра свеч? Разумно ли ставить свою личную жизнь на паузу на месяцы?

И так снова и снова. Тео был искренен в нашем общении. Когда он уходит в миссию по всему миру, он уходит на три-шесть месяцев. Целых четверть или полгода. И когда он возвращается, это отпуск? Я помню, что задавала этот вопрос, но я была далека от истины. Нет, он работает весь день на корабле, по «офисному» графику, если можно так выразиться, по сравнению с месяцами, проведенными в море. Быть военным — это обязательство перед страной, но и перед самим собой. Это обещание быть немного менее свободным, чем многие другие, чтобы служить благородному делу. Это обещание подвергнуть свои отношения и семью суровым испытаниям.

Мы знаем профессию нашего спутника, мы выбираем принять ее и жить с ней день за днем, но самое главное — мы не выбираем, в кого влюбляемся…

Вот в чем все дело, на самом деле. Я влюблена в Тео.

Влюблена в Чайника, который перевернул мою жизнь, в смешного и остроумного мужчину, который, наверное, намеренно игнорировал мои заметные изъяны, чтобы докопаться до сути. Открыть женщину, которая скрывается во мне и которую я так долго скрывала от мира. У Тео тоже есть своя доля загадок. Я до сих пор не знаю, как он выглядит, и теперь я поняла, что его страх именно в этом. Имея те знания о нем, что у меня есть, могу утверждать, что это не поверхностно. Напротив, в его сердце есть глубокая чистота и искренность. Если он боится, что я его увижу, значит, он пережил глубокую травму. Такую же глубокую, как моя.

С тех пор как я вернулась, я не полностью исцелилась, но я научилась. Я ходила выпить кофе в Марэ (столик слегка в стороне от террас, но это все равно прогресс), читала в парке или сидя на скамейке у Пале-Рояль, ела бургер с Фанни и Мистером Надеждой в PNY, просто бродила. Своего рода переобучение жизни, чтобы отодвинуть на задний план свой страх перед другими и толпой. Я не пойду на футбольный матч или в ночной клуб прямо сейчас, но одно ясно: я чувствую себя свободной жить, и мне это нравится!

— Ты пыталась с ним связаться?

Фаннилея резко выводит меня из раздумий, возвращая к нашему девчачьему моменту перед этой историей любви. Она беспокоится обо мне, это, несомненно, прочно укоренившаяся привычка.

— Я отправила сообщение чуть раньше.

— Правда? И… это хорошо или не должно быть хорошо?

Я хихикаю и чуть не подаюсь слюной, так как мое сердце не на празднике.

— Это твой способ спросить, что я написала?

— Это может сработать? — спрашивает она меня с той очаровательной улыбкой, которая приносит ей все возможные блага.

— М-м-м… Дай подумать… Может!

Мой ответ, подкрепленный подмигиванием, вызывает громкие аплодисменты. Я наклоняюсь к журнальному столику, чтобы взять свой мобильный телефон. Открываю смс, чтобы дать ей прочитать то, чего она почти с нетерпением ждет. Протягиваю ей предмет, прежде чем снова утонуть в диване, по пути хватая конфетку «Смурфик», которую с аппетитом засовываю в рот.

«Я уехала, как ты и предлагал. Возвращение во Францию оказалось непростым после тех нескольких украденных часов в Лиссабоне, которые меня так впечатлили.

Я не знаю, почему ты так боишься моего взгляда, обещаю, я не Медуза, готовая превратить тебя в камень. Ты мог бы удивиться, страх мне не чужд…

Прошло четыре недели… Я пишу это сообщение, потому что раз не могу ждать тебя на подушке, оно будет спать в твоем телефоне, пока ты его не прочитаешь.

Мне нужно знать, Тео. Мне нужно, чтобы ты объяснил…

Я не знаю, что будет завтра, как и ты. Что я, однако, прекрасно знаю, так это то, что не могу на этом остановиться. Это может иметь много смыслов, но мне просто нужно направление, чтобы понять, кто мы такие, ты и я.

Если ты никогда не прочитаешь это сообщение, никогда не ответишь на него или оно не дойдет по какой-то неведомой причине, знай, что я сделала выбор. Не по желанию, а чтобы защитить себя от всего, что я почувствовала той ночью. От всего, что впервые пробудил во мне мужчина. От трепета того сильного чувства, которое могло бы поставить меня на колени. Заставить мое сердце трепетать».

— О, черт! — восклицает Фанни, все еще сидящая рядом со мной.

Мои веки закрыты с тех пор, как она читала. У меня нет воли открыть их и наблюдать за ее удивленной или даже шокированной реакцией. Я знаю, что мало делюсь своими эмоциями, чтобы защитить себя, а также потому, что агорафобия так долго отдавала предпочтение лишь одной из них, что остальные почти потеряли вкус.

— Так ты… Ну, это безумие! Значит, ты… А он-то знает! Но и…

Я выпрямляюсь, открываю глаза и смотрю на свою лучшую подругу. Она не совсем со мной разговаривает. Она размышляет вслух. Фанни смотрит то на телефон в своих руках, то на меня, потом снова. На моих губах появляется улыбка, нежная, как рассвет, и утешительная, как каминный огонь. Мне нужно, чтобы она успокоилась.

Я долго обдумывала свои слова, и когда писала их, они казались совершенно естественными. Я открылась, объяснила ситуацию и то, что мне нужно. Думаю, Тео будет достаточно зрелым, чтобы это воспринять и понять.

— Фанни, ты