Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

— И знаешь что? — спросил он, и в голосе его вдруг появилась странная, почти детская растерянность. — Я устал искать ответы. Устал анализировать. Устал пытаться понять.

Он провёл рукой по своим волосам — жест, который она никогда раньше у него не видела, такой человеческий, такой обычный, такой… уязвимый. Серебристые пряди рассыпались в беспорядке, и в лунном свете он вдруг показался ей не грозным Ледяным Кронпринцем, а просто очень молодым, очень уставшим мужчиной, который несёт на плечах груз, слишком тяжёлый для одного человека.

— Я не знаю, кто ты, Скарлетт, — произнёс он, и его голос упал почти до шёпота. — Не знаю, откуда ты взялась. Не знаю, что ты скрываешь. Не знаю, почему твои глаза иногда смотрят на меня так, будто я уже однажды предал тебя. Но…

Он сделал глубокий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду. Будто сейчас решалось всё. Будто следующие слова могли либо спасти его, либо уничтожить навсегда.

— Но я знаю одно.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Прямо в самую глубину. И в этом взгляде не осталось ни следа от Ледяного Кронпринца. Только Рэйдо. Только человек. Только мужчина, который наконец решился сказать правду.

— Я хочу быть с той, кто ты есть сейчас. — Каждое слово падало в тишину сада, как тяжёлая, чистая капля. — С этой женщиной. С той, что говорила со мной в лесу у костра. С той, что подарила мне эту проклятую улыбку в библиотеке. С той, что стояла посреди моего безумства и смотрела на меня не со страхом, а с вызовом. С той, что сейчас стоит передо мной и сжимает в руке мой кристалл.

Он кивнул на её ладонь, в которой всё ещё был зажат подарок, и уголок его губ дрогнул в слабой, почти печальной улыбке.

— Даже если всё это — искусный обман. Даже если ты — величайшая актриса, какую я когда-либо встречал. Даже если завтра ты снова наденешь маску жестокой принцессы и будешь смотреть на меня с презрением. Я выбираю сегодня. Я выбираю этот сад. Я выбираю ту женщину, что стояла посреди моего гнева и не дрогнула. Ту, что целовала меня так, будто от этого поцелуя зависела её жизнь.

Голос его дрогнул, и он замолчал на мгновение, собираясь с силами.

— Сегодняшняя ночь, — продолжил он тихо, почти неслышно, — этот сад, замороженный моим безумством, но уже начинающий оживать благодаря твоему теплу… Та женщина из леса, что говорила со мной о страхе и одиночестве… Для меня они реальнее любой истины. Реальнее всех тайн, которые ты скрываешь. Реальнее всего, что было и что будет.

Он замолчал. Луна светила им в лица, и в её холодном свете глаза Рэйдо казались двумя озёрами, в которых отражалось всё: и его боль, и его надежда, и его страх, и его любовь. Да, он не произнёс этого слова. Он вообще не говорил о любви. Но Скарлетт слышала её в каждом его слове, в каждом вздохе, в каждом дрожании его пальцев, которые теперь безвольно висели вдоль тела, будто он отдал ей всё, что у него было, и теперь ждал приговора.

Он ждал. Не требовал ответа. Не настаивал. Не угрожал. Просто стоял перед ней, обнажённый до самой сути, и ждал, что она скажет. Сделает. Протянет руку или отвернётся. Позовёт или прогонит. И в этом его молчаливом ожидании было столько смирения, столько готовности принять любой её выбор, что у Скарлетт защипало в глазах.

Она смотрела на него — на этого человека, который только что подарил ей не кристалл, не цветы, не драгоценности. Он подарил ей самое ценное, что у него было. Свою правду. Свою уязвимость. Своё принятие без условий. Он сказал: «Я не знаю, кто ты. Но мне всё равно. Я выбираю тебя». Он сказал то, чего она никогда ни от кого не слышала. То, о чём даже не смела мечтать. То, что могло разрушить все её планы, всю её месть, всю её ненависть.

И в её груди, там, где ещё недавно клубились только гнев и холодный расчёт, вдруг что-то дрогнуло. Что-то тёплое и живое, как первые алые ростки, пробивающиеся сквозь его лёд. Что-то, чему она не смела дать имя. Что-то, что было сильнее её. Сильнее её прошлого. Сильнее её страхов. Сильнее всего.

Слова Рэйдо повисли в морозном воздухе сада, тяжёлые и чистые, как хрустальные капли, застывшие на лепестках её роз. Они не требовали ответа. Они просто были — как признание, как исповедь, как приговор, который он вынес самому себе и теперь ждал исполнения. Лунный свет серебрил его волосы, делая их похожими на замерзший водопад, и в этом свете его лицо казалось высеченным из самого чистого, самого благородного мрамора — прекрасным, но таким уязвимым, таким человеческим.

Скарлетт смотрела на него и чувствовала, как внутри неё рушатся стены. Те самые стены, которые она возводила годами, — кирпичик за кирпичиком, страх за страхом, обида за обидой. Стены, за которыми она прятала свою боль, свою слабость, свою настоящую суть. Стены, которые должны были защитить её от нового предательства, от нового удара в спину, от новой боли. Они рушились не с грохотом, не с треском, а тихо, почти бесшумно, как тает лёд под весенним солнцем — неохотно, но неотвратимо.

Она смотрела в его серебристые глаза и видела в них не палача из своих кошмаров. Не того холодного, равнодушного принца, что стоял у плахи и смотрел на её казнь без единой эмоции на лице. Того Рэйдо больше не существовало. Или, может быть, его никогда и не было? Может быть, та ледяная маска, что она видела в прошлой жизни, была такой же защитой, такой же крепостью, как и её собственная жестокость? Может быть, за ней тоже прятался этот человек — уставший, одинокий, отчаянно ищущий хоть каплю тепла в мире, где ему с детства внушали, что чувства — это слабость?

Перед её внутренним взором пронеслись картины. Две жизни. Две реальности. Два Рэйдо.

Первая — та, что мучила её годами, та, что питала её месть. Холодная плаха. Осеннее утро, серое и беспощадное. Толпа, полная ненависти и любопытства. И он — безупречный, ледяной, невозмутимый. Он стоял на возвышении, его лицо было маской, а глаза — двумя